3. Упомянутые ею планы были очевидным предметом горечи, поскольку старший пасынок, Дэниел, не получил известия о них с должным уважением. Планы учреждения Фонда революции были предложены младшей падчерицей, Сьюзен, студенткой университета Рэдклиффа, воодушевленной триумфами Бостонского Сопротивления, слабо сплоченной группы юношей и девушек из среднего класса, которые возвращали армейские повестки в Вашингтон и проводили демонстрации перед призывными комиссиями, чтобы выразить свое несогласие с войной во Вьетнаме. Дэниела обеспокоило то, что его сестра выглядела такой веселой и храброй, рассказывая об их последней демонстрации, разогнанной копами с дубинками. Она держала плакат с надписью «Девчонки Говорят Да Парням Говорящим Нет» и её сбили с ног, а один коп попытался ударить её между ног. Сьюзен расстегнула рукава блузки, обнажив свои опухшие и бледные запястья. Филлис аж ахнула. Дэниел заметил, что чета Луинов, обменялась взглядами, полными смутных предчувствий. Роберт Луин изумился, что обошлось без перелома костей, а Сьюзен прсто сияла. На ней была старомодная блузка с высоким гофрированным воротником и пухлыми рукавами и тёмная бархатная юбка, доходившая до голенищ высоких ботинок на шнуровке. Она была стройной привлекательной девушкой в старинных шмотках, купленных в антикварном бутике, и, естественно, выглядела как последний писк моды. С волосами, расчёсанными на прямой пробор, туго затянутыми на уши и схваченными на затылке, она смахивла на Розу Люксембург, которая смотрела на Дэниела сквозь свои старинные очки в тонкой золотой оправе словно из ворот другого города и её бесстрашные голубые глаза поражали его сердце словно бой колокола. В этой ситуации он вруг почувствовал, насколько продешевил в своем выборе жены. Что же до четы Луинов, то их он заподозрил в той сентиментальности в отношении радикальных мер, к которой обычно склонны либералы, а именно, в том абстрактном уважении к рискованной политике, проводить которую они сами неспособны. Хотя, возможно, он и несправедлив к ним. Эта её выходка их встревожила ничуть не меньше, чем их расстроил её бзик, когда она на какое-то время подсела на ЛСД. Сама же она, будучи и так-то прямолинейной как угол дома, вдобавок была ещё пропитана как полнейшим идеализмом, так и столь же пылким одобрением всех форм свободомыслия.

Сьюзен не одобряла тревоги родителей и критиковала их излишнюю опасливость. Она объясняла им моральные и тактические различия между теми, кто уклонялся от армии посредством тюремного наказания и теми, кто предпочитал бегство в Канаду. Дэниел слушал, потягивая свой напиток. Она убеждала их, что Фонд должен был быть назван в честь Пола и Рошель Айзексонов. «Фонд Пола и Рошель Айзексонов для Революции». Деньги поступят из их трастового фонда, когда придёт время. Она уже обсуждала это с нужными людьми в Нью-Йорке. В будущем году, в их дни рождения, когда её брату исполнится двадцать пять, а ей – двадцать один, брат с сестрой вступят во владение трастовым фондом, созданным Эшером для них двенадцать лет назад и с тех пор мастерски управляемым их отчимом. Они владеют им в равных долях. Сьюзен заметила, что приветствовала бы участие Дэниела в её Фонде не только из-за его доли денег, но также и потому, что это доказывало бы единодушие их семейных чувств, доказывало бы то, что дети Айзексонов должным образом приняли их наследие. «Доказывало бы кому?» хотелось знать Дэниелу. «Как кому? Миру!» ответила Сьюзен, удивленно подняв брови. Затем Дэниел спросил мнение об этой её идее отчима и тот ответил ему, что Сьюзен уже некоторое время вынашивала её и спрашивала его, осуществима ли она технически, на что он ответил утвердительно. Тогда Дэниел заявил, что ни служба в армии, ни отсидка за дезертирство, никак не вяжутся с его замыслом совершить революцию. Сьюзен кивнула с таким видом, словно ничего иного от него и не ждала. Сама же она считала, что сопротивление было всего лишь ранней фазой, ступенью политического развития, а ныне развиваются другие процессы, начинают зарождаться новые течения и жаль, что он в своем Колумбийском университете не держит нос по ветру, ибо ей точно известно, что Кембридж не владеет монополией на идеологию «новых левых». А вот она, кто буквально ежедневно претерпевала изменения, считала, что сейчас правильной позицией было бы, не критиковать все, стоя снаружи, а, войдя во внутрь, способствовать созиданию. – Деньги – вот в чем нуждается движение, Дэниел. Наш Фонд может оказать фантастически стабилизирующий эффект. Он может стать действительно великим. Может стать тем, что породит другие события.

– Послушай, Сьюзен, каждый раз, когда ты представляешь мне какую-то идею или просишь меня о чем-то, ты, похоже, подстраиваешь это так, чтобы меня выбесить.

Она потупила взгляд. – Похоже на то, Дэниел, ведь выбесить тебя – раз плюнуть.

– Давайте-ка вести дискуссию на довольно приличном уровне, – вмешался Роберт Луин.

– Я стараюсь, пап, – сказала Сьюзен, – но всё, что исходит от меня, автоматически вызывает подозрение. Верно, Дэниел?

– Нет, просто меня как одолжение ставят перед фактом, после того, как решения уже приняты.

– Но пока ведь ничего ещё не исполнено. Мы просто дискутируем.

– Кто просто дискутирует?

– Ты невероятен. Мы сейчас просто дискутируем, ты и я. Мы с тобой.

– Нет, ты ведь сказал, что разговаривала с людьми в Нью-Йорке.

– А, да, разговаривала, я разговаривала со многими людьми. Я разговариваю со всеми, кто меня слушает.

– С кем?

Сьюзен ловко перезастегнула рукава. – Забудь. Забудь, что я сказала. Делай, что хочешь. – Она повернулась к отчиму. – Мне от этого грустно, правда грустно. Мы ввязались в эту ужасную империалистическую войну во Вьетнаме, мы массово сжигаем людей, но главная проблема в том, как я выразилась.

– Нет, я скажу тебе, в чём проблема. Проблема в том, что если ты хочешь разбазарить свои деньги, почему бы просто не сделать это? Зачем тебе ещё нужно приклеить к ним фамильную бирку? Зачем тебе нужна реклама?

– Вопрос, достойный праворадикала. Никакая это не реклама. Фамилия Айзексон имеет огромное значение. То, что случилось с Айзексонами, – это урок для нынешнего поколения. Полагаю, тебе этого не понять.

– Вот он, гребаный семейный дар к самоовеществлению. Слышите? Она называет своими родителями Айзексонов!

– Послушайте, вы оба, – сказал Роберт Луин. – Если вы не умеете вести дискуссию цивилизованно, то лучше не надо вообще никакой дискуссии.

– Я не стыжусь своей фамилии. Я горжусь тем, кто я есть. В отличие от тебя. Если бы ты только знал, насколько поцоватым ты выглядишь в этом мире!

– Может быть. Но я не думаю, что создание Фонда – это обязательно отличная идея только потому, что в нем присутствует фамилия Айзексон. Как он будет работать? Для кого он создан? Чем он будет заниматься?

– А что, если попробовать и посмотреть, что получится! – Она встала, сжав кулаки. – Ты уклоняешься от этого с фальшивым цинизмом, который удобно избавляет тебя от любых действий. Ну ладно, тогда ты скажи мне, что делать. Предложи ты мне, что делать с этими проклятыми бабками.

– Эти проклятые бабки купили тебе образование, уроки катания на лыжах и рекорды.

– А может просто признаешь, что ты – самолюбивый дебил!

– Но, не в пример тебе, мне не нужно это бабло. Я думал, мы отдадим его нашим родителям.

– Это единственный вариант, который я, как опекун, не допущу, – вмешался Роберт Луин.

– Так что, сестренка, мне кажется, тебе стоит одуматься. Иначе, ты заслужила всё то дерьмо, через которое тебе пришлось пройти.

– Не волнуйся, Дэниел. Можешь забыть о моем Фонде. Ты ему не нужен. У тебя политическое развитие, как у дебилоида. Возвращайся к своей жизни. Забирай свою дойную телку и валите домой.

– Если это не прекратится немедленно, – вмешалась мачеха Лиза, – я не буду подавать ужин.

– Возвращайся к своим книжным полкам, Дэниел. – Миру нужен ещё один аспирант.

– Зато мне не надо бегать по этим митингам и терпеть побои, чтобы заработать на своё существование.