Двухсемейный дом был лишь одним из странных фактом в странной жизни детей Луинов. Каждый звук отзывался эхом, каждый образ порождал другой. В первый же полноценный день в доме, ещё до того, как что-либо было распаковано, новая семья отправилась исследовать дом, сбежав по ста сорока семи деревянным ступенькам Уинтроп-Пас (это число всегда будет одинаковым, каждый раз – источник огромного удовлетворения) между ярусами задних дворов на этом террасном холме с задними стенами домов, стоящими на сваях (ведь Бруклайн был построен на холмах), они на Бикон-стрит успели на трамвай, идущий в центр Бостона. Там, во время своих изысканий (ибо все они были нью-йоркерами) они наткнулись на уличные указатели «Тропы Свободы».

Возможно, доцент юрфака и его жена начали бороться с этим сразу же, как говорится, «не отходя от кассы». А может быть, они решили начать с немедленного обсуждения альтернативных мер. Так или иначе по мнению одного мелкого негодника с буйным воображением, очень пристально наблюдающего за ними, им было нелегко привыкнуть к присутствию призраков в жизни своих детей. Этими призраками были не странные звуки на чердаке и не туманы, завывающие в полуночном саду. Эти призраки обнаруживали себя в ироничности их детских замечаний, в их нечаянных оговорках, в хамских подтекстах их вроде бы невинных фраз, в необходимости контроля за своими словами и жестами. Эти призраки клеились к нёбам их ртов, они витали в их разумах подобно ощущению страха, они пронизывали их мышцы как нити нервов.

«Сядь прямо, Дэнни. Ты вечно съёживаешься.» Эта фраза Лизы за обеденным столом заставила её лечь спать со скомканным в кулаке белым носовым платком. Я воссоздаю вечер, который случился более десяти лет назад. Моя новая мать очень расстроена. Мой новый отец, посасывая трубку и настраивая свой глубокий ум на решение проблемы, пропускает пальцы сквозь тогда ещё каштановые волосы, уже редеющие от такого их прореживания в процессе его раздумий. Он сидит у кровати, не обращая внимания на плач жены. Тщательно обдумав проблему, он добивается своего рода интеллектуальной трансляции чувств своих детей.

– Милая, пойми, что мы для них – ирония, этот дом – ирония, если пошел дождь – это тоже ирония. Ты плачешь из-за необратимого состояния их жизни. Пожалуйста, давай будем жить той нормальной и несовершенной жизнью, которой живут все нормальные люди. Пошли спать. Сделаем всё, что сможем. Мы все ляжем спать вечером и все встанем утром. Точно так же, как и весь остальной мир.

Всё, что у меня от них осталось в памяти, это представление об их жизни. Конечно, всё было сложнее, но тот образ, который возвращается ко мне таков: молодая пара, читающая обо всем этом в газетах и спешащая в центр города на метро. В её прошлом, насколько я знаю, Лиза с другими еврейскими детьми скиталась из одной страны в другую, от одного подвала к другому, спасаясь от нацистов, пока не добралась до Англии. Я не знаю, как она попала из Англии в Америку, не знаю, кто о ней заботился. Она познакомилась с Робертом Луином в летнем лагере в Нью-Джерси, где они оба работали официантами. Другой образ: Роберт и Лиза стоят перед раввином, причем Роберт в военной форме. Есть ещё несколько дальних родственников – одна или две старые тётушки. Мне уже слишком поздно выяснять, кто они и откуда. Да и не хочется. Луинов в качестве приемных родителей для нас выбрал Эшер. Эта пара стала для нас хорошей семьей, а сами они – примером здравомыслия и стабильности нашей жизни. Мы отплатили им тем, что относились к ними так же плохо, как дети обращаются со своими биологическими родителями. Они – либеральные евреи, комфортно живущие в христианском мире. Их дом отражает самобытность, которая мне очень дорога. У Лизы в отношении мебели явно старомодный вкус, тяготеющий к среднеевропейскому красному дереву; её кухня – венская. Много лет назад Роберт привык работать в столовой – возможно, потому, что не хотел, чтобы работа отдаляла его от семьи. Из столовой он видит гостиную через центральный холл. И слышит, что происходит на кухне. Получается, это столовая с печатной машинкой, синими экзаменационными тетрадями, юридическими журналами и письмами, разбросанными повсюду, и приготовленным обедом, чтобы приступить к которому нужно убрать весь ворох юридической профессии от стола и до буфета.

Вечером того же Дня поминовения 1967 года Дэниел остановился перед домом Луинов на Уинтроп-стрит и заглушил мотор. Дождь прекратился. Уличные фонари освещали мокрую улицу. Жена Дэниела тут же вышла из машины, откинула спинку сиденья вперёд и вытащила ребёнка, после чего зашагала в сторону Бикон-стрит.

Дом Луинов был полной нелепостью. На втором этаже были эркеры в стиле Тюдоров. Но входную дверь обрамлял портик в греческом стиле с гипсовыми колоннами. На правой колонне в выпуклых полусферах зеркального стекла мерцала цифра 67. Дэниел выключил фары.

В доме было темно. Он подумал, что опередил Луинов минут на пятнадцать, хотя, возможно, и дольше, если им пришлось где-то высадить Дуберстейна. Дэниел вышел из машины и размял ноги. Дождь немного охладил обстановку. Воздух был свежим, а ветер – влажным и прохладным.

Почтовый ящик у двери оказался забитым почтой. Это было показателем рассеянности Луинов. Как ещё объяснить почту в День поминовения? Среди писем был маленький синий конверт, адресованный Дэниелу Айзексону-Луину. Почерк был девичий, а штемпель – кембриджский.

Дэниел вернулся с этим письмом обратно к машине. Природа наградила его грациозностью движений, так что старушка, шаркающая мимо в домашних шлепанцах за своим аляскинским маламутом, не могла не обратить внимания на грацию молодой фигуры, читающей свои письма в свете приборной панели, стоя одной ногой на мокрой дороге, а другой – внутри автомобиля. «Как она посмела написать ему на этот адрес!» Он был в ужасе. Когда он сидел рядом с ней, он решил, что она безутешна, но не безумна. Но, выходит, она-таки безумна.

Вот текст её письма:

Дорогой Дэниел,

Я тут задумалась о нашем прошлом Рождестве, Я, конечно, занимаюсь своими планами, но речь не об этом. Просто я поняла, что ты вёл бы себя иначе, если бы не считал наших родителей Айзексонов виновными во всех обвинениях. Вот то, чего я не хотела понять раньше. Ты считаешь, что раз кто-то виновен, то этого достаточно, чтобы лишить его жизни.

Однажды, Дэниел, следуя за своими убогими демонами, ты можешь очутиться в собственной заднце. А пока, чтобы сэкономить время, я вычеркиваю тебя из своего сознания. Ты для меня больше не существуешь.

Сьюзен Айзексон

Комментарии к письму Сьюзен:

1. Адрес на её конверте – г. Бруклайн, ул. Уинтроп, 67 – означает она не признает факта проживания Дэниела в Нью-Йорке и, соответственно, его жизни за последние пять лет. Это сделано ею осознанно, но не злонамеренно. Потому, что у Сьюзен всё ещё есть спорные вопросы и что они будут сохраняться. Поэтому для неё несущественны любые факты недавней жизни Дэниела, кроме подтверждающих его потерю для общего дела. Забавно, впрочем, что он получил это письмо прямо там, где его отправили. И без особой задержки.

2. Упомянутое ею Рождество – это, видимо, Рождество предыдущей зимы, которая относилась ещё к предыдущей стадии мирового развития. В то время движение за мир ещё не достигло своего пика. Участников маршей мира называли тогда «голубями мира». Предыдущей весной того года состоялся великий грандиозный марш «голубей» к зданию ООН. ещё были живы Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди. Студенческие левые ещё не привлекли внимания журнала «Тайм-мэгэзин». Ньюарк, Детройт и Кливленд будут охвачены пожарами только летом. Великий поход на Пентагон начнется только в следующем октябре. Все увлечены формулированием идеи «Блэк-Пауэр» [Черная Власть]. Помните? Это был ещё наивный мир со старомодными простыми печалями. «Битлз» ещё не лезли в политику, а Уолт Дисней буквально только что умер. В доме Луинов на Уинтроп-роуд, где его хозяйка Лиза раскраснелась от контроля готовности в духовке праздничной индейки, а её муж Роберт разлил слишком много напитков, между их детьми произошла довольно серьезная ссора, а посему празднование Рождества, нахально отмечавшееся в этом еврейском доме как День американской семьи совместно с Днем детского дома, было невеселым.