– Ты – хороший мальчик, Дэниел. Я имею в виду, пожалуй, лишь то, что ты не лишен сочувствия, и как бы я тебя ни пугала или как бы дурно я ни пахла из-за моей астмы, ты доверял мне настолько, чтобы принять мои монетки и позволить мне называть тебя хорошим мальчиком. А может быть, я увидела в тебе ту силу и невинность, которые спасут нас всех от поражения. Это оправдает нашу жизнь и наши страдания.
– Вот это-то меня и пугает больше всего, бабуля.
– Ты чертовски прав, Дэн. Но помни: перекладывание бремени на детей – семейная традиция. Но только твоя чокнутая бабка была настолько добра, чтобы сделать это ритуалом. Ритуал – это искусная передача знаний. А монетки в пенни – это сумма ценности её жизни.
Медицинский учебник. На его белых, блестящих страницах фотографии трёх женских фигур. Маленькая, иссохшая бабуля с дико вьющимися седыми волосами на голове. Мама Рошель, крепкая, грудастая, коренастая, с поджатыми губами. И Сьюзен в своих тонких золотистых антикварных очках. Они стоят в ряд поперек двойного разворота книги, ладони и ступни чуть вывернуты наружу, все на виду. С равным успехом они могли бы как стоять, так и лежать. Бабушка похожа на морщинистую главу некого матриархального племени аборигенов. У мамы Рошель пышный бюст, но Сьюзен выше и женственнее их. У всех из них выпуклые лобковые треугольники, но обратите взгляд вверх. Это ведь медицинский учебник. Смысл этой фотографии заключается в тонкой, схематичной стрелке красного цвета, которая проведена от бабулиной груди через грудь мамы и до груди сестры. Эта линия описывает развитие психзаболевания, наследуемого через сердце.
… творог, помидоры, если они свежие, с пол-кило гамбургера и что-нибудь тягучее на десерт.
По теории всё, что случилось, действительно. То есть любое событие истинно потому, что оно произошло. Необходима ли эта теория? Только если она работает. Меня больше интересуют образы. Образы служат для определения смысла явлений. Возьмём само слово «образ». Оно означает мягкую, прозрачную субстанцию, мерцающую в воздухе словно радужная оболочка пузыря. Образ подразумевает множественность образов. Образы разваливаются с лёгким пшиком, их разрушение так же чудесно, как и их существование, по сути, они – орудия пыток, прорывающиеся сквозь закоснелую способность индивидуума испытывать сильные однотипные эмоции, вроде тоски, неудовлетворенности и высокомерия. Образы не служат никакой социальной цели.
Мне приходится излить душу перед профессором Сукеником, который наивно думает, что я не стану участником программы NDEA [Гособоронподдержка студентов] из-за своего принципиального отказа подписать присягу в лояльности. Почему выражение «излить душу» является метафорическим синонимом слова «откровенничать»? Даже если я подпишу сотню таких присяг, то всё равно мне не светит участие в этой программе потому, что меня не примут в неё. Все-таки придется признаться ему, кто я такой. Не то чтобы я пытался скрывать эту информацию, просто как-то неудобно было вставить её в любую светскую беседу. Сукеник – либерал, симпатизирующий молодёжи, причем очень вдумчивый, так что его бы заинтриговала моя история. Только он не поверил бы, что правительство проверяет меня пару раз в году. Ведь даже мой отчим не верит в это. Конечно, это не то задание, которое каждый агент ФБР, даже самый зеленый, не мог бы выполнить без особых хлопот. И все же, моё досье по-прежнему актуально. Я живу в постоянных и унизительных отношениях с обществом, которое казнило моих родителей. Меня никогда не призовут в армию. Если бы я сегодня бросил универ, то у меня сохранялась бы категория 2-А, которая охватывает любую ситуацию, не отвечающую национальным интересам. Послушайте, профессор, я могу сжечь свою повестку прямо на ступенях Пентагона и мне ничего за это не будет. Что бы я не учудил, приведёт лишь к дополнительной записи в моём досье. Моё досье! Я лишён возможности апеллировать к моим властям. Они считают, что со мной всё ясно и ничего уже не может измениться. Они не увидят в любом моем поведении чего-то провокационного, деструктивного или оскорбительного. Ни один сотрудник федеральных органов никогда не скажет коллеге: «Это ещё кто такой!» Какой бы политический или символический акт протеста или неповиновения я ни совершил, мне не будет причинён вред. Я это осознал. Это правда. Я полностью лишён права быть опасным. Если я, к примеру, убью нашего президента, то просто будет констатирована криминогенная склонность моей семьи, её криминогенез. Нет ни единого преступления, легкого или самого тяжкого, которое бы они от меня не предусмотрели. Ну а пока все, что им оставалось, это проследить, чтобы я не имел никаких отношений с правительством США, как то, получателя госпособия или госслужащего, пусть даже самого мелкого. А значит, они не допустят, чтобы мне выплатили каких-то государственных денег или чтобы никто не заставил меня надеть государственную униформу. Ни одна госадминистрация никогда не рискнет вступить со мной в какие-либо отношения, чтобы стать уязвимой перед оппортунизмом конгрессменов.
В то же время, если бы я стал общественно активным Дэниелом Айзексоном, все их предосторожности оправдались бы. И, вероятно, любую цель, которой я посвятил бы себя, модно было бы гораздо легче дискредитировать.
Последнее экзистенциальное условие – гражданство. Каждый гражданин – враг своего государства. А каждое государство – враг своих граждан. Вот некоторые места в мире, которые мне не нужно остерегаться: Швейцария, Финляндия, Боливия, Уругвай, Швеция, Красный Китай, Тайвань, Советская Россия, Англия, Франция, Италия, Германия, Австралия, Канада, весь африканский континент, весь континент Антарктиды, Япония, Мексика, Индия, Пакистан, Вьетнам, Бирма, Израиль, Египет, Южная Америка, Куба, Гаити, Окленд, все маленькие марки в альбоме, Свободный порт Шеннон. Все эти места связаны с моей страной, а не со мной. Мои отношения – с моей страной. В фильме «Пути славы» представлен французский полк, воюющий в окопах во время Первой мировой, которому приказано штурмовать винтовками и штыками неприступный немецкий бастион под названием «Бугор». Солдаты этого полка просто физически не в состоянии выбраться из окопа, чтобы совершить этот массовый суицид. Взбешенный этим, их находящийся в тылу генерал приказывает своей артиллерии открыть по ним огонь, но артиллеристы отказываются. Генерал отзывает этот полк с передовой и наказывает его за неповиновение расстрелом трёх выбранных жребием бойцов, причем в расстрельную команду назначены их же однополчане. На войне расстрел солдата осуществляет его непосредственный командир. Для этого его правительство вручает ему винтовку, отправляет его на фронт и говорит ему, что его задача – выживание. Все общества – это вооружённые общества. Все граждане страны – это солдаты. Все правительства готовы приговорить своих граждан к смерти ради интересы своего правительства.
Колесование и Четвёртование
Данный вид казни был одобрен английским монархическим правительством для всех подданных, кроме аристократического ближнего круга, которому была дарована привилегия обычного обезглавливания. Для остальных этот метод работал следующим образом: нарушителя ещё живого подвешивали и вспарывали. Затем его кастрировали и потрошили, после чего все его отрезанные органы сжигали перед его глазами. Если палач был милосерден, то после этого казненному вырезали сердце, но в любом случае затем исполнялся финальный акт ритуала: тело разрубали на четыре части, которые бросали собакам. Обычным преступлением, караемым этим наказанием, являлось предательство, определение которого выносилось королевским судом в угоду королю.
В 1954 году Роберт Луин принял назначение на должность доцента права в Бостонском колледже, иезуитском учебном заведении в Ньютоне, штат Массачусетс. Внеся скромный первоначальный взнос, он купил старый частный дом в соседнем городе Бруклайне, куда вместе с женой и двумя детьми, четырнадцатилетним Дэниелом и девятилетней Сьюзен, вселился теплым сентябрьским днём примерно за неделю до начала занятий. Трёхэтажный дом – фасадная серая штукатурка с бордовой окантовкой и черепичная крыша, располагался на улице Уинтроп-роуд. Это была тихая жилая улица, которая изгибалась вверх по холму от улицы Бикон-стрит с её магазинами и трамвайными путями. Она петляла между рядами стоящих друг напротив друга домов из красного камня, многоквартирников и громоздких старых домов, расположенных вплотную друг к другу на небольших участках. Преимуществом их нового дома, по мнению Луинов, было то, что он приносил доход, позволяющий ему самоокупаться. За входной дверью, с её прозрачными пластиковыми жалюзи, находился небольшой вход с двумя дверями, двумя почтовыми ящиками и двумя звонками. Как и многие дома в этом районе, дом № 67 был построен для двух семей и спроектирован так, чтобы выглядеть так, будто в нём живёт только одна семья. Луины занимали первый этаж и половину второго, а их арендаторы занимали половину второго этажа и весь третий. У каждой квартиры был нижний и верхний этажи, и каждая была зеркальным отражением другой.
