– Ну да, тебе же лучше гонять лысого за книгой.

– Прекратите! – вскричала мачеха. – Вы срываете мне ужин.

– И вообще, Сьюзен, по-моему, у тебя не очень-то это получается.

– Да нет же, у неё все получается! Конечно же! Она – настоящая революционерка! Она знает ответы на все вопросы. Она была на баррикадах! – вмешалась Филлис.

– О Боже! – воскликнула Сьюзен, начиная плакать. – А знаешь, это ты виноват, – обратилась она отчиму. – Виноваты все вы в том, каким дерьмом стал этот мой братец …

– Сьюзен…

– И ради чего они на это пошли? В смысле, ради чего они пошли на смерть? Ради этого куска дерьма?

– Сьюзен…

– Отстань от меня, папа. Это ты позволяешь ему сидеть здесь и извращать все мои слова. Ведь моих родителей казнили, а ты позволяешь ему сидеть здесь и снова делать это!

4. «Ты для меня больше не существуешь». Это проклятие, ибо такова его буквальная форма, по факту состоит из двух стадий. Первая – это предсказание конечного итога: Дэниел может очутиться в собственной заднице, которая является единственным достойным местом для его эгоцентризма. Однако до тех пор, пока это не произойдет, требуется ещё одно действие, чтобы немедленно вывести его из человеческого сообщества. Он будет «вычеркнут» из сознания. Почему в этой сложной конструкции Дэниел не готов сейчас очутиться в собственной заднице? Поскольку он не исчерпал все возможности? Поскольку он ещё не совсем безнадежен? Однажды – это ведь не сегодня, и тем не менее, он должен быть вычищен. Однако, судя по некоторым признакам, сказать это легче, чем сделать, так что по некоторым данным ей в итоге пришлось вычищать его из её сознания такими радикальными мерами как чистка самого её сознания.

События 1947 года.

Однажды их дом наполнился атмосферой некоторой значительности. Ощущение от этого было совсем даже неплохим, почти восторженным. Он надел свою парадную белую сорочку с пристежным галстуком-бабочкой и новые брюки. Ему велели не пачкаться. Хотя никто его особо не беспокоил. На кухонном столе лежало настоящее сокровище из пирожных и сладостей: бисквит, медовый торт с тонко нарезанными орехами в корочке, домашний слоёный торт с розовой глазурью. Бисквит и медовик подавались в бумажных коробочках со слегка подрумяненными краями. Нужно было оторвать гофрированную бумагу от коржа, а потом облизать прилипший к ней торт. Там же стояли белые картонные коробки с печеньем из пекарни – маленьким рассыпчатым печеньем с шоколадной крошкой посередине, липкими коктейльными вишнями или зелёными точками. Там же стояли коробки со сладостями в упаковке, а он складывал эти коробки ярусами позади пирожных. Так он играл в магазин.

На плите стоял стеклянный кофейник с маленькой лампочкой под ним. Чашки и блюдца были расставлены на кухонной стойке. То и дело какая-то тетка с уличным шлейфом, заходила на кухню и, фальшиво-мило улыбаясь ему, говорила какую-то глупость, наливала себе кофе и возвращалась с ним в переднюю часть дома. Иногда они замечали стоящую на холодильнике поминальную лампаду и пытались напустить на себя печальную мину. Голоса, которые его беспокоили, заполнили дом. Звуки болтовни как птицы слетлись на кухню. Тем не менее, он должен был признать, что атмосфера была восторженной. Эта восторженность сотрясала дом, приводя его в состояние устойчивости. Здание, кишащее людьми, его атмосфера, насыщенная их голосами, казалось, ещё устойчивее устраивало всю свою конструкцию на почве. Если бы, к примеру, вдруг налетел мощный ураган, то с такой массой народу сдуть его было бы гораздо сложнее. Могучему ветру, свирепствующему, вопящему, бранящемуся, намного больше пришлось бы потрудиться, чтобы унести такую кучу народу. Все эти люди были словно бы тяжёлыми камнями, удерживающими дом на месте. А может быть, ураган вообще обошел бы его дом стороною, благодаря тому, что сейчас ведь в нем находились не только он и его семья, но и все остальные люди, которые были не при чем, были ни в чем не виноваты.

То и дело кто-нибудь заходил на кухню и наливал себе виски из открытой бутылки, стоявшей на барной стойке в окружении трёх-четырёх крошечных стопочек. Он наполнял из бутылки одну из них, опрокидыал её, после чего облизывал губы или запивал стаканом воды из-под крана. Никого из этих мужиков не волновало, пользовались ли уже этими стопками. Они ставили их на место без мытья и потом снова пользовались ими таким же образом. Но они не пьянели сразу, что обнадёживало. Они выпивали виски и возвращались в переднюю часть дома, не опьянев, что было облегчением. Поэтому горьковатый, летучий запах был терпимым. Запах кофе был приятным, а аромат выпечки, исходивший от пирожных, был очень приятным – тёплым и лимонным. Как и гости, все запахи были новыми – запахами суеты. Они означали то, что если кто-то и умирает, то умирают не все. Осознание этого было очень воодушевляющим. Если умирает кто-то из твоих знакомых, это не значит, что ты тоже должен умереть. Это не значит, что теперь твоя очередь умереть прямо сейчас. Он был благодарен за это. Он был счастлив. Он подумал, не означает ли весь этот смех и болтовня у входа, что все остальные чувствуют себя так же хорошо, как и он. Открывая кому-то дверь, он заметил, что каждый пришедший входил с очень грустным лицом, но через несколько минут пребывания внутри уже весело балагурил, болтал и смеялся. Может быть, они просто радовались смерти его бабули, поскольку она умерла вместо них. А вдруг своей смертью она выполнила некий временный план по умершим и теперь долгое время никто не будет умирать. А может быть, все гости говорили и смеялись, но на деле лишь притворялись веселыми, просто пытаясь подбодрить его маму и убедить её не горевать так сильно. Он прошел по коридору в гостиную, чтобы глянуть на неё. Я застал её в окружении весело судачащих соседок, а она сидела на деревянной лавочке без обуви. Это его обеспокоило. Она была без обуви, распатлана, сидя в скрюченной позе, охватив руками колени как на ночном горшке. Лицо у неё все набухло, вокруг глаз одутловатости. Он стоял, сочувственно глядя на неё, а, она заметив его, распрямилась и протянула к нему руки. – Вот моё счастье, – сказала она, улыбаясь своим незнакомым, набухшим лицом.

Ему не нравилось, что на него глазели. – Гляньте-ка на этого пупса, – сказала одна из соседок. – Он растет просто не по годам!

– Да, он у нас хороший мальчик, – сказала мама. – Очень хороший. – Она посадила его к себе на колени и её юбка поднялась выше колен, когда она брала его на руки. Она крепко прижала его к себе.

– Да он же просто прелесть, – сказала другая соседка. – Хорошо хоть бог наградил её внуками.

– О, она их так любила, – сказала мама несвойственно мягким для неё голосом. – Несмотря на все свои проблемы, она всегда находила время улыбнуться, когда Дэнни входил в комнату. Он был её любимцем. Ей так и не удалось хорошенько поняньчиться с малышом, но Дэнни, в её глазах он просто не способен был сделать чего-то плохого. Она была от него без ума.

– Он даже больше моего Филиппа, – сказала ещё одна из соседок.

Он перестал слушать, дождался момента, когда объятия матери постепенно ослабли, и улизнул, не привлекая её внимания.

В передней части гостиной его отец беседовал с какими-то дядьками. Рукава его были закатаны, галстук слегка приспущен, а воротник расстегнут. Отец курил сигару и жестикулировал ею, когда говорил. Послеполуденное солнце светило в окна, отражаясь на его очках. Когда дым от его сигары попадал под лучи солнца, то он окрашивался в бело-голубой цвет. Он пытался следить за одной струйкой дыма, которая поднималась от кончика сигары, затем вспыхивала ярко-голубой белизной, а затем тускнела и, казалось, исчезала, поднимаясь и растекаясь над солнечными лучами.

– Для меня это немыслимо, – внушал его отец, – что Конгресс США мог принять такой безумный законопроект. Это просто абсурд. Согласно этому закону если американская Компартия не пройдет регистрацию, то она будет вне закона, а если пройдет, то она признает себя организатором заговора с целью свержения правительства США. То есть независимо от того, зарегистрируется она или нет, она все равно будет опорочена. Только безумцы могли принять такой закон. Только безумцы могли рассчитывать на то, что он устоит в суде. – Отец рассмеялся с каким-то деланным изумлением. Его лицо разрумянилось, глаза горели. Он выглядел очень довольным и возбужденным.