Но они росли. Он выучил её карточной игре «казино», показал ей все известные ему гитарные аккорды, научил её кататься на двухколёсном велосипеде и плавать кролем, но однажды ему вдруг показалось, что она уже вышла из того возраста, в котором люди нуждаются в учебе и заботе. В жизни человека есть определённые нужды и желания, которые не может удовлетворить его брат или сестра. Что вообще-то нормально. Видимо, их обоих стала закономерно утомлять рутина родственных отношений, которые все больше начали вырождаться в показуху сентиментальных жестов. Что, по его мнению, усугублялось ещё и неизбежной естественной неприязнью к людям, которые выглядят и пахнут так же, как ты. Это чувство полного неудовольствия к близким родственникам, которые не настолько умны, красивы и продвинуты, чтобы проведя рядом даже день, могли бы не надоесть тебе или не опозорить тебя. Но поскольку отсутствующие родители не могли помочь брату с сестрой в подобном самоотачивании, полировании их самостоятельности, то вместо них таким заточным ремнём стал Дэниел – и матерью, и отцом, и братом, и семьёй. Увы, этот процесс был болезненным и порою выливался в ужасные перепалки между братом и сестрой.
Не без смущения Дэниел и Сьюзен привыкали к резкому взлёту своего достатка. Жизненный уровень, который им обеспечила семья доцента кафедры юрфака, в сравнении с их прежним выглядел просто сказочной роскошью, хотя в то время их трастового фонда ещё не было и в помине. Каждому из детей была отведена отдельная комната, а их мачеха Лиза, не в пример родной матери, покупала им одежду их размера. Это было жизнью семьи среднего класса, уровень которой был невероятно высоким. Отчим Боб Луин с его благодушной улыбкой и чутким чувством юмора, казалось, намекал на возможность жить комфортно и при этом благочестиво. Их новые родители никогда не кричали, а жизнь не била в набаты кризиса или подготовки к нему. Здесь не было никакой идеологии и никаких строгих моральных убеждений. Они получили новую фамилию, которая звучала опьяняюще. Они жили в новом районе с новыми улицами и в новом доме. Здесь было тихо и без каких-то посторонних. У них был распорядок дня для будней: школа, игры, тренировки, домашние задания, а для выходных дней – плановые мероприятия или прогулки. У Дэниела возникло предположение, которое постоянно удивляло его и к которому нужно было привыкнуть: Когда время от времени веселишься и развлекаешься, то это нормально. И оказалось, что это и вправду было нормальным.
Всё реже его сердце сжималось от хаотичных, асинхронных скачков, похожих на те, которыми скакали шарики, которые он бывало скручивал из канцелярских резинок.
Итак Сьюзен и Дэниел Луины стали погружаться в праздную рутину быта подростков из среднего класса. Однако, чтобы добиться этой цели, обоим следовало проникнуться диалектикой освобождения от старых оков: нужно было решить для себя вопрос, стоило ли хранить веру или память к предавшим их родителям. По очевидным причинам эту тему они друг с другом пока также не обсуждали. Миновала как минимум пара лет, добрых два года, в течение которых таких бесед у них не было. Или вернее, если какие-то беседы и были, то в тот момент их обоих эти вопросы совсем не волновали. Каждого заботили лишь личные тела и друзья, каждый жил личной жизнью.
Впрочем всё это являлось контрреволюционной иллюзией. Почему кажется, что освободиться от старых оков так просто? Потому, что именно этого от тебя хочет мир. Мир желает, чтобы ты забыл, кем ты был и что с тобой происходило раньше. Мир не хочет, чтобы ты отвечал за грехи своих отцов. Дескать, если в период своего горделиво-заносчивого сумбурного взросления Дэниел и Сьюзен молчаливо пришли к выводу, что их родители Айзексоны не достойны их преданности, то теперь уже они бессильны отменить свое решение. Только дело в том, что такое решение было не в их руках. Что бы они ни делали, какие бы взгляды ни принимали, все решал исключительно исторический процесс. И даже совершенно полное неверие в их сердцах, даже истинно-подлинное, горькое наплевательство в их душах не могли отменить этого. Под какой-бы маской они не скрывались, они всё равно оставались детьми Айзексонов. «Бедные детки», – постоянно жалели их все однопартийцы. Они словно бы стали для них героями некого мифа, которых должна была неминуемо постигнуть одна и та же доля вне зависимости от разных версий его сюжета и которые навсегда останутся связанными одной судьбой, какими бы ни были их имена. Или они стали для них парой лошадей из того эксперимента, о котором вам рассказывали в школе: их впрягли, чтобы разорвать два скреплённые вакуумом полушария некой сферы и они из всех сил тянули в разные стороны для доказательства того, что нет более мощной силы, чем вакуум.
В общем, они так и не обсудили этот вопрос. А потом, когда ему исполнилось восемнадцать, он уехал на учёбу в университет и снял квартиру в Кембридже, то на два-три года сестра словно исчезла для него. Когда же он пришёл в себя и реальная жизнь его детства, превратившаяся уже в сон, снова возвратилась в реальность, он попытался наладить контакт с Сьюзен. Но Сьюзен теперь корчила из себя невесть что –слишком умничала, слишком шумела, выглядела слишком нервозно-самоувлеченной. Она засветилась перед ним в нижнем белье, давая ему понять, что она давно уже не девственница и что очень занята своей личной жизнью. Так что, горюя по младшей сестренке, он подумал: «Нам следовало обсудить с ней это, давным давно следовало сделать это».
«Бинтел бриф» [«Пачка писем» – газетная редакционная колонка]
Дорогой мистер редактор, умоляю вас, выслушивающего жалобы стольких людей и разделяющих с ними их беды, позволить и мне рассказать вам то, что я должна, ради недопущения разрыва моего сердца. Конечно, мне не следует рассказывать вам подробности своей жизни: сперва ужасный страх во время бегства от царистских извергов, не дающих нам жить, уивающих нас своими погромами и рекрутирующих наших молодых еврейских мужчин на двадцать пять лет армейского рабства. От этого ужасного скотоского гнета я сбежала, заплатив этим же палачам мзду из-под полы, чтобы только вырваться за границу в одних лишь лохмотьях на теле, покинув родной дом, где я жила вместе с моими бедными престарелыми родителями, которые чувствовали себя слишком старыми, чтобы хоть поцеловать мой лоб, благословив и призвав бога Яхве защитить меня. Мистер редактор, я знала, что больше никогда их не увижу, поскольку была единственной целью их жизни и вместе со мной в Америку убывал их единственный стимул терпеть страдания на этой земле, лишь бы только знать, что в безопасности я, маленькая частичка их самих, которая будет жить в Америке, прежде чем они полягут с улыбкой под казачьими конями. Что ж я сохранила их побуревшую фотографию. Переплыв океан в грязи третьего класса на судне для скота, каковым мы и были, мы затем испытали на себе всю жестокость иммиграционных чинуш, которые могли пожелать или не пожелать позволить нам стать американцами. Так вот, женщину с трахоматозными глазами, стоящую прямо рядом со мной не пропустили, оставив её взаперти на острове, якобы в Америке, и все же навсегда запретив ей стать американкой, вследствие чего мне пришлось проститься с ней, а вместе с ней своим счастливым будущим, здоровьем, молодостью и силой. А один парнишка из моего города, рассказал мне историю о том, как он сидел на пароходе позади старика, забывшего ту фамилию, которую ему велели назваться его сыновья и которую смогли бы выговорить американские инспекторы, и вот этот бедный старик в жутком смятении жалобно сказал им на идише: ich vergessin [«их фергессен» (я забыл)], после чего они нарекли этого старика как новорожденного младенца: Айк Фергюссон! О, я мог бы рассказать вам море таких историй ... Так вот, мы с этим парнишкой сразу же пошли за водительскими правами и без дальнейших церемоний поженились, а на следующий день отправились на поиски работы и начали нашу жизнь с иголки с ниткой, мой крепкий молодой защитник и я в нашей съемной комнате в качестве арендаторов на Стэнтон-стрит, пара не умная и не глупая, не светловолосая и не темноволосая, не низкая, не высокая, не уродливая и не красивая, но трудолюбивые люди и на протяжении тысяч лет мой народ спотыкался на свете в своих страданиях, ища рай на земле, праведный в нашем поклонении богу Яхве, пытаясь найти где-нибудь дом на земле и землю, пригодную для обитания в разуме, мире и человечности. И я уверяю вас, мистер редактор, что для детей, повидавших подошву безбожной казачьей подковы и пьяную ухмылку царского бюрократа, шить по шестнадцать часов в день за гроши при тусклом свете, жить в одной комнате, где дети купаются в раковине для стирки на кухне, а в общем туалете в конце темного вонючего коридора плавает дохлая крыса, такое вполне возможно. И вы думаете, что сможете сшить воедино целую жизнь, лоскут за лоскутом, мелкими мышцами пальцев, которые миллион раз ловко вонзают металлическую иглу в ткань каждый день, – что это возможно. И все можно вынести с надеждой: мой старший сын, выбежав на улицу, задавлен фургоном. Мои две младшие сестры, которых я привезла в эту страну на свои гроши, погибли в пожаре на швейной фабрике «Триангл», сто пятьдесят таких же сгорели заживо на этой фабрике. А мой второй сын, Джейкоб, который хотел, чтобы его звали Джеком, и который любил плавать в реке Ист-Ривер, не пережил ужасную эпидемию гриппа в 1918 году. И прожив вместе с моим стариком в этой стране пятнадцать-двадцать лет, я однажды в нас, моющих посуду к Шабату, узнаю своих мать и отца, и вижу как жизнь, ужасная жизнь, пригвоздила нас к земле. О, мистер редактор, однако были же и такие радости, и Бог остаётся чистым и сияющим над Хестер-стрит с разносчиками, продающими рыбу к Шабату, и ручными тележками с их причудами, и мужчинами в грязных жилетах и котелках, обменивающимися своими мелодичными голосами. И я думаю о детях, бегущих в школу, и изучающих английский, и читающих в библиотеке с такой жаждой. И повсюду лекции и собрания интеллектуального характера, и я, невежественная женщина, даже я, понимаю гордость простых рабочих, которые постепенно признаются себе, что их мечты – о их детях. И всё же, по ночам или в дни отдыха, они стремятся к совершенствованию ума, удовлетворению от умственных упражнений, познанию вселенной. И та игра, которая довела всех нас до слёз, – юноша, приехавший в Америку и усвоивший столько трудных уроков, прежде чем, благослови Бог наши уроки, он воссоединился со своими мамой и папой. И стакан чая у окна с кусочком сахара в зубах, и если прислушаться, кто-то поёт песню в закаулке под бельевыми верёвками. Но я не могу простить, господин редактор, неблагодарного ребёнка, который стыдится своих матери и отца, отказывается от их образа жизни, богохульствует, нарушает Шаббат, чтобы стать современным американцем, и тянется к безбожным идеям на улице, как муха к ленте-липучке. И который орет на вас, требуя говорить по-английски, который плачет только тогда, когда его отец, мой муж, наконец падает на колени, как старая лошадь, у которой больше нет сил – маманой – под своим тюком одежды, Америка!, на улице на колени от дневной сдельной работой, и он кашляет и капли его крови брызжут на тротуар, и кто-то называет меня миссис! Миссис! Ваш муж умирает, а его друг туберкулез, который представляет собой кусочки ниток в легких, мой молодой человек из того же города, где, по правде говоря, нас поженили ради безопасности наши родители, прежде чем мы пересекли границу, мой молодой человек, который никогда не поднимал на меня руку и который вынес все свое горе в синагоге, в этот момент достаточно стар, чтобы умереть. И он умирает. И я остаюсь одна в Америке, лишь с моей дочерью, Рахиль, родившейся в 1919 году, и ужас моей жизни ещё впереди –
