– Сделай одолжение, – сказал он ей.

– Какое?

– Стащи-ка свои клёши.

Глянув на него, она хихикнула. Возможно, ей было приятно, что он мог шутить подобным образом, оправившись от такого жуткого уныния. А может, её порадовало такое яркое выражение его жизнеэнергичности в столь гнетущий день. – Очень смешно, – ответила она, впрочем с благодарностью.

– Это не шутка. Я серьёзно.

Она изучала его лицо.

– Давай, Филлис. Быстро.

– Дэниел…

– Снимай их.

– По-моему это неуместно и мне что-то не хочется.

– Зато я хочу, чтобы ты это сделала, Филлис.

Она искала глазами огни родительского Шевроле, но дорога впереди почему-то вдруг оказалась пустой. Она заметила, что машина едет быстрее.

– О, Дэниел, зачем тебе это? Это так глупо, так бессмысленно.

– Шевелись, Филлис.

– Я не знаю, что ты от меня хочешь.

– Я хочу, чтобы ты сняла штаны.

– И что дальше? Ты же ничего не сможешь сделать во время движения. Ты что хочешь, чтобы мы разбились?

Дэниел ничего не ответил, но плавно ослабил нажим на педаль газа.

– Эти твои замашки, Дэниел, на грани какого-то недуга. Мне просто страшно. Ты не имеешь права так выкобениваться, когда ты за рулем да ещё и с собственным ребёнком.

Дэниел сильнее нажал на педаль газа. Филлис сидела прямо, уперевшись ногами в пол и скрестив руки на груди. Дэниел спокойно пояснил ей технические проблемы этой машины: значительный люфт рулевого управления, разбалансировка передних колёс, сильный износ тормозных колодок и протекторов колесных шин. Затем он взглянул на спидометр и сообщил ей, что они едут со скоростью 120 км/час.

– Когда мы приедем в Бруклайн, я сделаю все, что ты захочешь, – сказала Филлис. – Я понимаю, что я раздражаю тебя, Дэнни, что твоя семья считает, будто в нашем браке я тебе не ровня. Но не мог бы ты хотя бы оценить мои попытки соответствовать?

Дэниел молчал.

– Ты и твоя семейка – все такие крутые колбасы, – продолжала Филлис. – Ну прямо измученные крутые колбасы.

Дэниелу понравилась эта формулировка. Полгода ранее она бы на такое не решилась. Он подумал, не сделать ли ей комплимент, но вместо этого наклонился вперед и выключил дворники.

Дождь уже заливал лобовое стекло таким потоком, что видимость сквозь него была хоть и слегка искажённой, но достаточной. Филлис, не будучи водителем, чувствовала себя не совсем уютно. Она смотрела на световой экран, где белые и красные огни то увеличивались, то уменьшались, то мерцали, то рассеивались, то выливались из её поля зрения, словно вода. У неё было такое впечатление, что она не видит, куда едет машина. Впервые послышался грохот грома, перекрывающий рев мотора и шуршание скользких шин по воде. Гром словно бил по машине, задок которой слегка заносило слева направо и справа налево.

– Ты хочешь погубить нас! – крикнула Филлис.

– Всё, что от тебя требуется, снять свои клёши.

– Я сниму их, сниму, только сперва сбрось скорость!

– Нет, сперва сними их!

Филлис отстегнула свой ремень безопасности, расстегнула зиппер и, выгнув дугой спину от сиденья, стянула свои брюки-клёш. – Я им расскажу, – ныла она. – Расскажу им, что ты со мной делаешь, и они посадят тебя вместе с твоей сестрой. Вам обоим там место!

– Полностью, пожалуйста.

Поднявшись с колен, она встала подошвами сапог на сиденье, расстегнула молнии сапог, сняла их и сбросила на пол, а затем стянула свои брюки до щиколоток и сбросила их поверх сапог. Потом, посмотрев на него, она стянула с себя трусики и бросила их на кучу у своих ног. Затем она закрыла уши руками, закрыла глаза и склонила голову.

Дэниел убрал ногу с педали газа и включил дворники. Филлис заплакала. Она провела пальцами по волосам, закрыла уши и заплакала. Дэниел перестроился в правый ряд. Прямо над головой раздался раскат грома. Дэниел велел Филлис встать на колени на сиденье лицом к её стороне машины и наклониться как можно ниже, коленнопреклонно и сложившись в три погибели как это делают кающиеся грешницы и молящиеся, униженные монашки. Хныча, она жаловалась, что машина слишком тесна, а она слишком велика для того, чтобы ей было удобно в подобной позе. Дэниел мягко подбадривал её попробовать.

– Вот так что-ли? – спросила она голосом, приглушённым её волосами.

– Да, так нормально.

– Меня же все увидят.

– Никто тебя не увидит.

– А малыш?

– Он спит.

– Не делай мне больно. Только не делай мне больно, Дэниел.

Он провёл правой рукой по её ягодицам. Поясница была влажной от пота. Филлис вся дрожала и плоть её ягодиц трепетала под его рукой. Его пальцы проследовали вниз по расселине, которая благодаря её позе приняла форму треугольника и отдавала терпким душком экскрементов. Он пошевелил крошечные волоски её ануса, после чего тыльной стороной ладони погладил её пухлые половые губы, лежащие в своём гнезде между вывернутыми кверху ступнями.

Дождь бешено барабанил, гром оглушительно громыхал. Слева проезжали машины. Небо было чёрным. Дэниел наклонился вперёд и нажатием включил автозажигалку. Его рука застыла в ожидании. Вы можете поверить в это? Мне продолжить? Хотите узнать, какой эффект окажут три раскаленных концентрических кольца зажигалки, светящиеся оранжевым цветом во тьме дождливой ночи, на нежную белую девичью ягодичную плоть моей жены? Кто вы вообще такой? Кто вам сказал, что вы можете это читать? Разве для вас нет ничего святого?

А с другой стороны, ведь единственное, что ещё хуже, чем описать некое событие, это оставить его на волю чужой фантазии. Есть классический сюрреалистический немой фильм Буньюэля и Дали. Это фильм о живой руке в ящике, о человеке, который тащит тушу коровы по своей гостиной на конце верёвки; потом корова превращается в рояль, рука выбрасывается в канализацию и собирается толпа, затем кто-то, уезжая от этого страха на такси, находит руку в ящике в такси – и если я неточно помню эти образы, это ничем не хуже. Но центральное событие картины таково: здоровенный и мрачный красивый мужчина в плотно-обтягивающем тельнике стоит в комнате и точит опасную бритву. В комнате с ним на деревянном стуле сидит женщина. Она тоже полуодета. Её лицо сдержанно. Через окно мы видим лунную ночь и облака, плывущие по яркому лунному небу. Мужчина подходит к этой женщине, волоокой, с поджатыми губами, бесстрастной, сидящей на стуле с прямой спинкой, и большим и указательным пальцами раздвигает ей веки до предела. Затем он подносит опасную бритву к её лицу и глазному яблоку. Фильм переходит к ночному небу за окном. Тонкое, похожее на нож облако скользит по яркому диску луны. И как только вы, зрители, смирились с этим символическим увечьем глаза женщины, камера возвращается к сцене и крупным планом показывает, как бритва врезается в глазное яблоко.

Они никогда не обсуждали своих прежних родителей – Пола и Рошель. Пока они росли в семье приемных родителей Луинов, в этом не было необходимости. Брат и сестра разделили свой прошлый опыт между собой настолько поровну, что подобное обсуждение обесценивало бы все то, что они знали и понимали. «Делись всегда и поровну» – вот кардинальное правило детской этики, соблюдаемое ими со строгой неукоснительностью. ещё одно: «Не руби сплеча», хоть и было риторическим, но актуальным. Такую фразу мог изречь только сын Рошели, поскольку в его прежней семье вполне допустимы были обоюдные молниеносно-разящие словесные наезды родителей, оставляющие их с чувством затаенного гнева и прогорклым привкусом во рту. Однажды даже мама Рошель отмочила вот что: «Пусть бар-мицвой нашему сыну станут наши похороны». Вот почему, по крайней мере поначалу, у них не было желания обсуждать своих покойных родителей. Когда брат с сестрой куда-то шли или что-то делали вместе, например, он натягивал ей ботинки от коньков, помогал делать домашнее задание или вел её в кино, то по их физическим движениям было видно, что они пребывают в процессе избавления от своих страданий. Это было видно также и по тому, как он держал её за руку, когда они перебегали дорогу перед потоком машин, и по тому, как напрягались его мышцы, когда она не являлась туда, куда должна была прийти в любое заданное время дня.