Это понимание Карра полезно для понимания таких моментов агонии мирового социализма, как отказ Советского Союза поддержать коалицию коммунистов и левых в Германии, которая могла бы предотвратить приход Гитлера к власти; предательство Советским Союзом дела республиканцев в Испании (многие жертвы чисток были ветеранами испанской кампании); циничное использование народного фронта и коллективной безопасности как элементов советской дипломатии; и пакт о ненападении. Так что, тем критикам, которые видят в Сталине «Чингисхана», которым его окрестил Бухарин, или сущего параноика, которым его с сожалением признало нынешнее советское руководство, мы должны решительно заявить: Революции не предаются, они лишь совершаются.

Термидор.

Дэниел Термидор обнаружил значительное биение на рулевом колесе этого Вольво. А что насчет Кронштадта? Мы не должны забывать о КРОНШТАДТЕ! Как и о Горьком с его несвоевременными мыслями.

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

Читатель, это обращение к тебе. Если тебе кажется, что сделать это через столько лет элементарно … Если ты думаешь, что сейчас, много лет спустя, сделать это так банально элементарно – так же просто, как собрать вместе клочки ткани и снова разодрать их в клочья … Если это по-твоему так элементарно, то тогда, читатель, я вижу тебя насквозь. И мы можем вместе с тобой в трауре изорвать на себе наши одежды.

В тот же День Поминовения 1967 года Дэниел Луин выгнал свой новоприобретенный чёрный Вольво, на Массачусетскую автостраду и помчал на восток в сторону Бостона. Рядом с ним сидела его хипповая жена Филлис, трогательно-грустная блондинка с польскими светло-голубыми, глазами, сереющими в ненастные дни. А позади них, не очень-то удобно зажатый на заднем сидении между большим саквояжем и прочим барахлом, сидел их крошка-сын Пол.

Поскольку Дэниел впервые сел за руль этой тачки, то первые несколько миль он проехал, работая рычагом четырёхступенчатой коробки передач и нащупывая своим копчиком подход к подвеске, а руками – к баранке.

На скорости свыше ста км/час в колёсах ощущалось легкое дребезжание, а на руле –значительное биение. К тому же при касании педали тормоза машину слегка тянуло влево. В этой тачке явно были приличные люфты. И вообще тачка была не очень-то хорошо настроенная и ухоженная, а в салоне стоял какой-то кожаный запах. Дэниел представил себе условия существования её в Бостоне и Кембридже – сплошь студенческая безалаберность. Его сестра Сьюзен купила её по дешёвке у пацана, бросившего Гарвард. А у кого тот её купил, кто его знает? Словом, безалаберная тачка. По характеру безалаберная.

– Дождь пошел, – сказала Филлис. Так и было. На лобовом стекле появились расколотые капли дождя. Дэниел сфокусировался на поверхности лобового стекла, пытаясь прогнозировать точки мини-взрывов дождевых капель. Сделать это было слишком сложно, поэтому он, сосредоточившись на одной капле, прослеживал траекторию её движения. Он предположил, что его внимание к одной капле выделяло её среди остальных. Врезавшись в стекло, она распадалась на одну ядерную капельку и шесть-семь маленьких бусинок вокруг неё, что напоминало ему растаявшую снежинку. Затем каждая из этих мини-капелек сливались в одну каплю, которая растягивалась в длину и выталкивалась в сторону её собственного вектора гравитации. По мере разгона машины скорость удаления этих струек от центра стекла также возростала.

– Не пора ли включить дворники? – спросила Филлис.

Небо быстро темнело, а свет фар встречных машин множился в каплях воды на лобовом стекле. Шины шипели на мокрой дороге.

Дэниел схватился за тумблер дворников. Его машина на мгновение вильнула и от следующей за ними раздался тревожный сигнал, после чего его дворники, тарахтя, заработали. И все же Дэниел не упустил из виду, что в момент, когда его машина вильнула, Филлис, вцепившись в подлокотник двери правой рукой, левую протянула назад над сиденьем в попытке закрыть малыша.

Она пристально посмотрела на мужа, чтобы убедиться, что он заметил это.

– Люблю дождь, – сказал Дэниел.

– Я тоже, – ответила Филлис. – Особенно летний тёплый дождь, но без грома и молний.

– А я имел в виду прямо сейчас, в этой машине, – сказал Дэниел. – Дождь создаёт впечатление кокона, который окутывает нас.

– Да, – согласилась она, глядя вперёд. Она расплетала косу. Её взгляд был прикован к отцовскому Шевроле прямо перед ними, на переднем сиденье которого виднелись силуэты трёх голов.

– О, Дэниел, как бы мне хотелось обнять Сьюзен, обнять её, поцеловать и подружиться с ней.

Он кивнул.

– Может быть, когда ей станет лучше, ей стоит переехать к нам на время. Мы бы очень любили и ублажали её. И малыш бы полюбил её. Как думаешь, согласится она?

– Не знаю.

– Может, хоть заедет к нам в гости. Как думаешь, она приедет в Нью-Йорк?

– Да.

– А к нам приедет?

– Нет.

– Она такая красивая, – сказала Филлис, вздохнув.

Я познакомился с ней на хиппи-тусовке на лугу Шип-Медоу в Центральном парке. Она пришла туда с двумя некрутыми девчонками из её района, которые глазели на настоящих хиппи и смущенно хихикали как бруклинские школьницы. Филлис было неловко за своих подружек. Сама же она была очень недурна. Кто-то торжественно преподнёс ей нарцисс, и она торжественно его приняла. Торжественно с одухотворенной улыбкой и цветком в руках она бродила по лугу своими великоватыми неловкими шагами, явно жаждая набраться одухотворенно-сексуального опыта. Я утащил её в свою берлогу на 115-ю улицу и поставил ей музычку Бартока. Она была весьма впечатлена размером моей библиотеки. Предложив ей проверить тезис о том, что перепихон является одним из немаловажных видов философских практик, я был уверен, что по такому поводу она точно даст мне.

Предки Филлис, ещё довольно молодые, с недавних пор разбогатели. Не то чтобы слишком, но вполне. Её папаша торгует коврами по сниженным ценам. В партнёрстве со своим сослуживцем по Второй мировой войне они открыли два магазина: один – в Бруклине и один – в Квинсе. К тому же он ещё является активистом Бруклинского реформистского еврейского центра. Каждую зиму он на две недели возит мамашу Филлис во Флориду. Днём они там играют в гольф, а по вечерам ходят в один из ночных клубов послушать комиков. У них в квартире, что в новом бруклинском небоскребе, фарфоровые светильники в виде нимф, а в гостиной над пуговичным диваном висит оригинальная репродукция картины Школы реки Гудзон в роскошной позолоченной раме с собственной подсветкой.

У Филлис есть братишка, двенадцатилетний Скотт, который презирает, ненавидит и боится меня почти также сильно, как и его родители. Они настолько удручены браком их дочери со мной, что видятся с нами всё реже и реже, хотя подарки внуку они все же присылают. Как-то раз, когда они ещё общались со мной, её отец вымучил из себя вопрос ко мне о синяках, которые его жена увидела на бедрах дочери, промямлив который, он прокашлялся, но я прикинулся, что не расслышал его, и он отстал. Похоже, они созваниваются с ней днём в моё отсутствие.

Да, денек сегодня совсем не для библиотеки. Слишком уж приятный и теплый, даже пару пташек зачирикала. Что ж, по возвращении, пожалуй, свожу их в парк глянуть, есть ли на реке лодки …

Через несколько минут Филлис, отстегнув ремень безопасности, развернулась, чтобы глянуть на капризно ворочающегося малыша. –У меня остался последний памперс, – сказала она. Неуклюже встав коленями на сидение, она перегнулась через его спинку, чтобы поменять памперс Полу. Двигая руками, она заманчиво крутила задницей и её длинные волосы свисали до пола. Дождь лил как из ведра, барабаня по крыше и заливая лобовое стекло. Дэниел, глянув в зеркало заднего вида, перестроился в левый ряд и через мгновение, пока Филлис всё ещё была занята малышом, обогнал машину отца, затем ещё одну и ещё одну.

– Ну вот, – сказала Филлис. – Теперь вздремни и скоро мы будем у бабы с дедой. Ну-ка, давай, закрывай глазки, – она развернулась и, подложив одну ногу под другую, тяжело уселась. – Ух, – сказала она. – У меня аж голова закружилась. – Она приоткрыла окно. – Какая здесь духота.