Чуть позже начинаются подтягиваются остальные. Нейт Сильверстейн с женой, учительницей одной из школ в центре города. Сам же Нейт – меховщик, краснолицый мужик с хриплым голосом. Затем Генри Бергман – профессиональный музыкант, в первую очередь скрипач, хотя и вполне приличный валторнист, чтобы отыграть один сезон с Симфоническим оркестром радиостанции Эн-Би-Си под руководством Тосканини. За ним – мой любимчик среди друзей родителей – Бен Коэн, худощавый, кроткий мужичок с усами и ароматичной курительной трубкой. Если бы мой отец умер, я бы хотел, чтобы мать вышла замуж за Бена Коэна. Он всегда говорит тихо, что случается нечасто. Он никогда не относится ко мне свысока. Он тихий и задумчивый, и к тому же мне нравится его работа: он работает в городском метро, а имннно в разменной кабинке. Мне кажется, это действительно хорошая работа. Ты находишься под землёй, в крепости с решётками на окнах и тяжёлой стальной дверью, которая запирается изнутри. Это очень безопасное и надёжное место пребывания. Там можно пообедать и почитать, когда работы мало. Всё, что нужно сделать, – это разменять деньги, что несложно. Если упадёт бомба, вы её, скорее всего, даже не почувствуете. Если будет шторм, вы не промокнете. Единственный недостаток этой работы – Бен Коэн никогда не сидит на месте. Он постоянно куда-то спешит. Если бы у меня была такая работа, я бы хотел, чтобы будка была на нашей станции, на 174-й улице. Тогда я был бы рядом с домом.

А затем явились сёстры Кантровиц, сотрудницы собеса, одна – беленькая, вторая – черненькая, обе – не замужем. И ещё другие люди, помимо постоянных гостей – люди, которых я не очень хорошо знаю, люди, находящиеся на периферии близкой дружбы моих родителей. Всего их около двух десятков, причем некоторые из них с детьми, а одна пара – с младенцем на руках. Все гости принесли с собой свои походные сухие пайки в коричневых бумажных пакетах.

Итак в доме у нас полно народу и все общаются. То и дело из своей комнаты выходит моя бабуля и громко ругается с верхней лестничной площадки. Все, похоже, знают, что она безумна, и стараются не обращать на неё внимания. На кухне мама готовит сухие пайки для нашей семьи – сэндвичи с яичным паштетом. От вареных яиц идет теплый плотский душок, а Миндиш там же роется в холодильнике – его собственная инициатива, которая, судя по выражению лица моей мамы, её раздражает. Мне никогда не нравилось, как Миндиш смотрит на маму.

Отец звонит в автобусную компанию, чтобы убедиться, что они отправили к нам заказанный автобус. Он должен быть подан к фасаду нашего дома. То есть место общего сбора – наш дом, что наполняет меня гордостью. Я выхожу на веранду посмотреть, не едет ли автобус, и один мальчуган следует за мной. Я рисуюсь перед ним и, держась за перила ограждения, перегибаюсь через них, чтобы заглянуть за угол.

– Я еду, – говорит он. – А ты?

Я и не думал, что могут быть сомнения на этот счет. Ведь для этого моя тетя Фрида была приглашена, чтобы посидеть с Сьюзен. Через дорогу, на заглубленном школьном дворе, большие пацаны играют в бейсбол. Основная база находится в следующем квартале, на другом конце двора – на углу Истберн-авеню. Иногда, очень редко, бейсбольный мяч прилетает в ограду на Уикс-авеню. ещё реже он перелетает через неё и приземляется на улице перед нашим домом. Как раз сейчас мяч взмывает в небо над школьным двором выше линий крыш домов, чья-то фигура бежит вокруг баз, а мяч перелетает через ограду, бьеься об асфальт улицы и отскакивает на тротуар перед нашей верандой. Мягкий бейсбольный мяч, чудесным образом целый и невредимый, после преодоления такого фантастического расстояния.

Я хватаю его и бегу на середину улицы. На школьном дворе все игроки замерли, отвернувшись и глядя на меня так, будто играет национальный гимн. Я бросаю мяч обратно через ограду и он исчезает из виду. На мгновение повисает тишина, и тут я вижу, как мяч, брошенный невидимым мне левым филдером, поймавшим мой пас, стремительно возвращается на игровое поле. Я чувствую трепет, электрическую связь с этим мячом, а также острое чувство, что дал этим могучим спортсменам знать, что я жив.

Тем временем жёлтый школьный автобус сворачивает в наш квартал. Шофер склонился над рулём, всматриваясь в номера домов. В автобусе уже сидят люди. Проехав мимо нашего дома, он визжит тормозами и сдаёт назад.

Я хочу объявить о прибытии автобуса, но к тому времени, как я дохожу до двери, она уже открыта, и люди выходят. Я нахожу маму на кухне и спрашиваю её, поеду ли я с ними. Я прошу её подтвердить это. Я ожидаю, что она ответит: «Да, конечно», и моё сердце замирает, когда она, поджав губы, отвечает: «Руководит твой отец».

– Прошу тебя, Рошель, – отзывается отец, – не начинай. – Он очень расстраивается каждый раз, когда мама говорит, что руководит он. Он упаковывает наши сэндвичи с яичным паштетом в вощеную бумагу и затем – в рюкзак цвета хаки. Он любит носить вещи в походном стиле, чтобы руки были свободны для чтения газеты или книги. Он поправляет очки тыльной стороной ладони. – Разве ты не хочешь, чтобы твой ребёнок услышал один из величайших голосов нашего времени? Разве ты не хочешь, чтобы твой сын запомнил это? Мне кажется, что это не причинит ребёнку большого вреда, если он увидит великого народного артиста Робсона.

– Поли, я выразила тебе свое мнение. Поступай, как знаешь.

– Какие-то проблемы? – вмешивается Миндиш, откусывая кусочек сыра.

– Никаких проблем, – отвечает мама. Она кладёт майонез в холодильник, вытирает стол и выходит из комнаты.

– Так я поеду? – спрашиваю я отца.

– Ну конечно, – раздраженно отвечает он. Ничто у нас не считается узаконенным без одобрения мамы. Нам обоим не по себе, когда что-то решается без её одобрения. Отец следует за ней наверх. – Будь готов, – кричит он мне, отдавая один из тех неполноценных приказов, которые демонстрируют дефицит его авторитета. На самом деле это означает, что мне не следует следовать за ним наверх.

Я жду в холле. И несмотря на то, что входная дверь открыта, что на веранде полно людей, что друзья вроде Миндиша суетятся вокруг, что все балаболят в предвкушении поездки, я все равно слышу достаточно того,что говорится наверху, чтобы понять смысл. Дом ведь у нас небольшой.

– Тебе нечего бояться, Рошель! Если бы я видел там малейшую возможность беспредела, думаешь, я бы позволил тебе поехать туда, не говоря уже о ребенке? Ну включи рассудок.

– О каком рассудке ты мне поешь? – отвечает мама. – Ему всего семь.

– Слушай, ну давай поедем, – говорит ей он. – Видишь, Миндиш берет с собой дочь. Внизу дюжина детей. Прошу тебя, ведь есть постановление суда, защищающее это мероприятие.

– Постановление суда, – скептически повторяет она.

На мгновение повисает тишина. – Ведь ты считаешь себя прогрессивной, – говорит отец, меняя тактику. Он заводит речь о силах реакции и причинах их успеха, а мама устало отвечает: – О, Поли, ты иногда ведешь себя как полный дурак.

Люди зовут нас от парадной двери. «Поехали! Давайте, поехали!

Меня на самом деле больше интересует этот конфликт характеров, чем вопрос, поеду ли я на концерт. По правде говоря, сама эта перспектива меня утомляет. Теперь, когда вокруг неё возникла некая таинственность, я уже больше склонен закатить скандал из-за того, что не смог поехать.

Где-то в паузах их разговора наверху мама смягчается. – Дэнни, – говорит она, спускаясь по лестнице. – Иди, надень свою легкую синюю курточку. Завяжи шнурки и надень носки. И сходи в туалет, даже если тебе не нужно. – Она хмурится, взгляд у неё грустный, а губы накрашены. Отец спускается вслед за ней, закуривая сигару.

За неделю до этого Пол Робсон должен был петь на «Лейкленд-Пикник-Граундз» в Пикскилле, штат Нью-Йорк. Однако толпа местных вандалов перекрыла подходы, сожгла складные стулья, напала на пришедших зрителей и концерт так и не состоялся. После недели протестов и судебного решения Робсон собирался снова выступить в Пикскилле. Робсон был коммунистом, гордым чернокожим коммунистом. Тысячи людей решили собраться на открытом воздухе, за городом, и своим присутствием подтвердить право Робсона петь и свое право слушать. Губернатор Дьюи вызвал патрульных для охраны территории. В эпоху охоты на ведьм, когда людей отправляли в тюрьму за политические убеждения (как Фостера, как Джин Деннис), это должно было стать триумфальным утверждением права на свободу собраний и великим моментом для сил прогрессивизма и цивилизации.