«Поди, опять языком зацепилась у колодца».

Тесто хорошо поднялось. Без надзора хозяюшек из квашни вылезло и уже по неметёному полу расползлось.

Мира беглеца подхватила и вместе с налипшим на него сором решительно запихала обратно. Рыбу же, зажав нос, вынесла на завалинку, прямо на самый солнцепёк.

— Лютик, — пригрозила пальцем псу, который, морщась, принюхивался к «гостинцу», — ты эту дрянь жрать не вздумай!

Раскатав тесто, девица щедро засыпала внутрь земляницу, перемешанную с волчьей ягодой, и засунула пирог в печь. По кухне поплыла обманчивая лесная сладость.

Следом принялась за ботвинью. Тухлую рыбу Мира принесла обратно, вместе с требухой нарубила на куски и бросила томиться в горшок со свекольной ботвой.

Скоро запахи в доме сменились, перебив ароматы свежей сдобы и всякую надежду на приличное угощение. Мирослава, смахивая с глаз навернувшиеся слёзы, распахнула все двери и окна.

— Надо чеснока побольше добавить, — просипела она и, зажав нос рукой, выбежала на улицу.

Пахучие зубчики и крупные луковицы резала прямо на завалинке, а потом заливала студёным квасом из ледника… Для того чтобы зайти в дом, приходилось прикрывать лицо платком.

В ботвинью полетели и все собранные в лесу «приправы», перетёртые в кашицу.

Когда варево было готово, она, превозмогая тошноту, слила бульон в дальнем конце двора. Все что осталось, вывалила в квас с овощами и, накрыв чугунок крышкой, занесла на кухню. Чтобы убрать невыносимую вонь, запалила в доме сухую полынь с шалфеем.

Мира устало опустилась на лавку, когда в дверь вошла Акулина.

— Чё расселась, лентяйка? — с порога зашипела на неё тётка. — Твой приблудыш меня во двор пускать не хотел! Скалился. Чем это так пахнет странно?

— Крыса, видать, где-то сдохла, — отмахнулась девица. — Вот я полыни и пожгла немного, чтобы запах перебить.

Акулина лишь сплюнула, но, завидев на столе дымящийся пирог и чугунок, подобрела.

— Ну, вроде всё готово. Пойду ещё огурцов соберу. А ты давай иди, нарядись побогаче. Скоро гость появится!

Мира шмыгнула в горницу.

«Побогаче…» — бормотала она, открывая сундук.

Сверху лежал красный сарафан, в котором недавно замуж за незнакомца выходила.

«То, что надо!» — решила девица, оглядывая подол, разошедшийся по шву.

Наспех, криво и косо залатала прореху толстой белой ниткой так, что один край ниже другого торчал. Красота!

Волосы пригладила рукой, повязала вокруг головы простую красную ленту и выскользнула на двор, пока Акулина отвернулась.

Долго ждать не пришлось: с улицы донеслось лошадиное ржание, и через мгновение ворота со скрипом распахнулись. В них, мелко семеня, боком вбежал дядька. Он постоянно оборачивался назад и чуть не рассыпался в подобострастных поклонах перед гостем.

Гордей вошёл не торопясь, окидывая взором двор, словно хозяин. Мужчина был тучен, его лоснящееся от пота лицо неуловимо напоминало поросячью задницу с маленьким носом-пуговкой.

Одет был жених, несмотря на жару, в красный кафтан из дорогого сукна и такую же шапку, отороченную тёмным мехом. Мутные щёлочки, заплывшие жиром, задержались на «нарядном» сарафане Мирославы, слегка расширились и вновь сузились.

Под этим липким взглядом, в котором вспыхнул жадный огонь, по коже девицы пробежал ледяной холод.

Гордей оправил одёжу и осклабился, обнажая жёлтые кривые зубы.

Мира невольно сжала руки в кулаки.

— Ну, знакомь меня с невестой, Нечай!

Глава 11

— Вот Гордей Пантелеич! Племянница моя, Мирослава.

С поклоном дядька ткнул в сторону Миры, которая не могла с места двинуться. Хоть и знала, что замуж за этого толстяка она уже не выйдет, но от одной мысли, что такое могло приключиться, её начинало тошнить.

У ног неслышно возник Лютик. Его верхняя губа медленно поползла вверх, обнажая клыки, способные перекусить оглоблю. В груди животного зародился рокот, похожий на отдалённый гром.

— У-у, тварь! — Гордей попятился, едва не наступив на ногу Нечаю. — Это что ещё за чудище? На волчару больно похоже.

— Так это Мирушка собачку бесхозную подобрала, — заюлил дядька перед гостем, оборачиваясь на племянницу и вращая глазами. — Добрая она у нас шибко!

Мира отмерла и положила руку на жёсткий загривок. Под пальцами вибрировала ярость, но стоило ей легонько сжать шерсть, как пёс затих. Она склонилась к большому уху и быстро зашептала:

— Всё хорошо, Лютик. Ты же сам знаешь, что не сможет он мне теперь ничего сделать.

Пес глаза в «жениха» вперил, отчего тот ещё шаг назад сделал, но хозяйку послушался и отошёл.

— Ну! Веди гостя в дом, — еле слышно зашипел Нечай.

Гордей еле-еле впёрся в сени, неодобрительно оглядывая дверные проёмы. Пол под его весом жалобно скрипел, а воздух мгновенно запах мокрой шерстью и кислым потом. У Миры тут же засвербело в носу.

Акулина на кухне уже вовсю расстилала белую скатерть, выставляла на стол ледяной квас, маринованные грибочки и медовуху.

— Проходи, гость дорогой, присаживайся! Мы тебя так ждали, готовились!

Тётка угодливо заглядывала в глаза богатею, напоминая приблудную кошку у миски со сметаной.

Нечай тоже не отставал, подвигая гостю самую крепкую лавку, но и она под такой тушей прогнулась.

Тем временем Мира скромно расставляла плошки. Деревянные ложки легли на стол с мерным стуком. Она чувствовала на себе пристальный, оценивающий взгляд «жениха». Он осматривал её, будто приценивался к кобыле на ярмарке.

— И домовитая она у нас, и рукодельница! — заливалась соловьём Акулина, указывая на мужнину племянницу. — Всё могёт, всё умеет!

Гордей хмыкнул, задержав взгляд на девичьем сарафане. Белые нитки шва вызывающе топорщились на красной ткани, словно насмешка. Тётка, перехватив его взгляд, вспыхнула, но тут же прижала руки к груди и горестно вздохнула:

— Ох, Гордей Пантелеевич, не взыщите! Бедно живём, сиротку тянем из последних сил.

С размаху бухнулась на лавку.

— Надеть девке нечего, в обносках ходит, кровиночка… Вот выйдет за тебя, ты уж её, как куколку, наряжать станешь…

Мира чуть не поперхнулась воздухом.

«Лучше уж в рваньё ходить!»

— Не сумлевайся, Акулина, — усмехнулся Гордей, глядя в пятнистое с синяками лицо тётки. — Не хуже княжны одену!

В его мутных глазах, обращённых теперь к Мире, промелькнула животная похоть, отчего её передёрнуло.

— Откушать не желаете? — выпалила она, выставляя на стол горшок с ботвиньей и снимая крышку.

По кухне тут же разлетелся густой, сбивающий с ног чесночно-луковый дух. Мирослава взяла черпак и щедро разлила бурду по плошкам, плеснув и себе чуток для виду.

Акулина, незаметно от мужиков, отодвинула от себя тарелку. Нечай подозрительно принюхался, нахмурив брови.

Пахло и вправду по-особенному.

— Откушать — это можно! Это всегда пожалуйста!

Гордей с готовностью схватил ложку, зачерпнул от души и, не заметив большущий кусок рыбины с плавником, отправил угощение в рот. Почти не жуя проглотил, продолжая сально смотреть на девицу.

Дядька, видя, что гость доволен, поспешно последовал его примеру и отведал ботвиньи.

Тишина в избе стала звенящей. Мира, для отвода глаз, зачерпнула из своей плошки, но делать вид, что ест, не пришлось.

Лицо Гордея медленно из розового стало малиновым. Маленькие глазки наполнились слезами, а голос сделался сиплым, будто он напился студёной воды из колодца.

— Ядрёная… — прохрипел, вытирая слезу кулаком. — Ох, ядрёная у тебя похлёбка, девка. Я… пожалуй, я накушался.

Он выразительно посмотрел на неё, и в этом взгляде блеснуло понимание. Мире вмиг стало зябко.

В это же время она услышала, как что-то с чавканьем плюхнулось на пол. Нечай, ещё не успевший проглотить пищу, выплюнул её, незаметно для гостя. Раздувая щёки, как полевой хомяк, дядька, кашляя и утирая рот рукавом, показал Мире из-под стола кулак. Родственник явно грозился ей наказанием.