Из-под плаща донёсся совсем не старческий, а глубокий, густой, зловещий смешок.

Глава 2

Избушка деда Мефодия, покосившаяся, словно хмельной мужик после ярмарки, притулилась на самом краю у опушки. Крыша её давно пошла зелёным мхом, а ставни висели на одной петле, лениво поскрипывая на ветру.

Зато было тут настоящее раздолье. Перед лесом сочный луг жирной землёй да дивным цветочным запахом с ног сбивал, прячась по краю под тенью деревьев, пение птиц душу успокаивало.

Сам старик сидел на сухом поваленном дереве под вековыми соснами к остальному миру спиной.

— Здравствуй, деда! — загодя крикнула Мира, чтобы старый конюх с насеста своего от неожиданности не сверзился.

— И тебе не хворать, доча!

Обернулся дед, обнажая в доброй улыбке парочку оставшихся зубов.

— Я тебе тут гостинцев принесла.

Она обошла поваленное дерево и присела рядом. От старика несло вчерашней бражкой да сухими лесными травами. Развернула тряпицу с ржаной лепёшкой да парочкой краснобоких яблок и протянула ему. Тот довольно крякнул, принял угощение и положил промеж них. Мол, и сама бери, трапеза вдвоём всегда вкуснее кажется.

Мирослава одно яблоко в руку взяла да давай его по подолу перекатывать, невидящий взгляд в чащу лесную направила. Все горести свои человеку, что её на лошадёнке с детства скакать учил, стала вываливать.

Обычай у них такой сложился. Мира жаловалась, старик слушал да утешал любимицу как мог.

Все про одно сказывала девица: про то, как без батюшки с матушкой тяжко, про дядьку холодного с глазами жадными, что уже её имущество своим считает, про то, что ей велено глаза в пол держать да не перечить, коль гулять свободно по селению желает — про многое.

— А вчера за вечерей объявил, что сосватал он меня за Гордея пузатого. — всхлипнула Мира.

Зубы сжались так, что скрипнули.

Гордеем звался сосед их, который девице возрастом в деды годился. Земли у него было множество, скотины и работников. Одним деньжат в долг давал, другим дом помогал срубить, третьим ещё что-нибудь, но всё не по доброте душевной, а за интерес немалый. Вся округа ему была должна да хоть чем-нибудь обязана.

Дядька не был исключением. Он свой терем уж давно на петушиных боях проиграл и ещё должен остался. Так теперь за долги Мирославу в жёны этому крохобору пообещал.

— Только не бывать тому! Лучше за пса дворового, чем за него.

Глаза её серые сверкнули решительно, а крылья носа раздулись, затрепетав.

— Эх, девонька! — вздохнул старик, отправляя в рот кусочек яблока. — Кабы мог я тебе помочь… Ни лошадки у меня теперь, ни силушки, да и спрятать тебя тут негде…

Мира косу толстую на спину откинула, руки от бессилия в кулаки сжала, насупилась. И вдруг мысль шальная ей в голову влезла. Посмотрела она на деда, что красный от любви к бражке нос драным рукавом утирал, и выдала:

— Дед Мефодий, а давай ты на мне вперёд Гордея женишься!

Старик до того старательно беззубым ртом обсасывая кусок крепкого яблока, от предложения такого поперхнулся и закашлялся. Слёзы на глаза его блеклые навернулись.

Мира, пока его кулаками промеж лопаток охаживала, думала:

«Всё, теперь у неё и такого жениха не будет, потому как весь дух она из деда вышибет».

Кусок наконец изо рта стариковского выскочил да стрелою в ближние кусты полетел. Там в сей же миг что-то зашебуршало.

— Лисы! — ахнула девица, что рыжих плутовок с детства побаивалась, и со всех сил красным яблочком в то место запустила.

— Да ты чё, доча! — просипел Мефодий, как прокашлялся. — Какой из меня жених? Не сегодня-завтра я копыта отброшу, к праотцам отправлюсь. А ты…

— Так это же и лучше! — выпалила Мира и тут же спохватилась, краснея до корней волос.

Старик чуть с бревна не слетел.

— Ой, не то сказать хотела… Живи ты ещё хоть сто лет! Я к тому, что, если ты помрёшь раньше времени, так меня и вдовство устраивает. Вдовам позволено и самим управляться, без мужика.

Мира руками замахала, выгоды женитьбы на себе, восьмиюродной внучке самого князя, расхваливая. В глазах её надежда на избавление от жениха постылого засияла. Потому на красноречие не скупилась, деда уговаривая.

— А ещё отчий дом этому моту не достанется. Всё одно он и его проиграет.

Уставилась на одуревшего от такого натиска Мефодия в ожидании ответа и добавила самый весомый довод:

— Деда, я те бражки целый бутыль подарю!

— Эх, доча! И умеешь же ты уговорить.

Залихватски махнул рукой старик.

Мира в тот же день до волхва старого сбегала. Тот девчонку тоже с малых ногтей знал да на Гордея зуб имел, а чтоб совесть его совсем чиста была, согласился соединить «молодых» за три серебряных в полнолуние.

Целых два дня до обряда Мирослава послушно крестиком у окна вышивала, на тёткины придирки не огрызалась, голосом ласковым со всем соглашаясь. Дядька вроде и почуял подвох, да не до того ему было — чесался шибко, племянница им на палати пару дюжин отборных клопов подложила.

* * *

«Выходит, напрасно прошли все мои старания», — обречённой птахой пролетела мысль у застывшей Мирославы.

Брачный узор на запястье был, но свободы нет по-прежнему.

Веяло от незнакомца хищником, лесом ночным да угрозой. И такая злость вдруг девицу взяла, что, не глядя на коленки ослабевшие, рявкнула она со всей силы:

— Кто ты⁈

Шаг назад сделала, чтоб не чувствовать жара его тела могучего.

— Где мой конюх?

Он ответил не сразу — будто прислушивался к её голосу, как к чему-то знакомому. Затем не спеша откинул тяжёлый капюшон.

Свет догорающей свечи выхватил суровое, рубленое лицо. Чёрная, жёсткая щетина, глаза — пронзительные, дикие, до оцепенения пугающие. Красота его была не человеческой, а какой-то звериной, хищной.

Он усмехнулся, и от этого недоброго оскала у Миры кровь в жилах похолодела.

— Муж я твой теперь… Мирослава, — ответил он низким, вибрирующим голосом. — А Мефодий бражки налакался да под кустом дрыхнет. Чего ему сделается?

Небрежно так взглядом девицу ощупал, задержавшись на драном сарафане, и добавил:

— Нельзя ж было такую красоту в день обряда без жениха оставить.

Она вспыхнула невольно, за подол рукой хватаясь.

— Что тебе нужно?

Голос против воли визгливым сделался, хоть Мира его дрожь унять старалась.

— А что мне нужно от тебя… узнаешь, когда срок придёт.

Сверкнул глазами новый муж, и девице показалось, что они и вправду в темноте зелёным засветились.

Мира резко обернулась к волхву за поддержкой, но поляна была пуста. Лишь свеча на алтаре печально оплывала, светлые разводы на тёмном мху оставляя. Человек, проводивший обряд, неслышно растворился, словно его и не было вовсе.

— Имя назови! — крикнула она, обратно к мужу поворачиваясь. — Говори, кто таков! Или… или пожалеешь!

Она готова была вцепиться ему в горло, но её пальцы встретили пустоту. Там, где секунду назад стоял высокий мужчина, теперь никого не было. Лишь куст можжевельника на краю капища качнулся, как от резкого порыва ветра.

Мира осталась совсем одна. Крохотное пламя свечи мигнуло и погасло. Темнота — густая, липкая — сомкнулась вокруг, пробираясь под одежду колючим холодом.

И почуяла она тогда, что даже не в коровью лепёшку вляпалась — в выгребную яму сверзилась да увязла там по самую маковку.

Глава 3

Лес всю жизнь принимал Лютобора за родного, но в последние несколько годков это его не радовало. Одно дело — волком бегать, когда сам того пожелаешь, и совсем другое — по принуждению.

Он давно не обращал внимания на сухие сосновые иглы, что впивались в лапы, да на мускулы, гудящие без передыху под волчьей шкурой.

Лес знал его шаг, да не знал его неволи.

Лютобор нёсся сквозь чащу, низко пригнув голову к земле, и в каждом вдохе чувствовал не только лесные запахи, но и ненавистную людскую вонь.