Он вернулся в родные края уже третий день и снова обследовал окрестности вокруг терема поскудного Гордея. Злоба в мощной груди ворочалась ядовитой змеёй, а бессилие воем из пасти вырывалось.

Там, за крепкими стенами, в тепле и сытости, находился тот, кто превратил его жизнь в бесконечные скитания и лишил дома.

«Ничего, — рычал внутри тела животного разум человеческий, — придёт мой час, и я с тобой поквитаюсь».

Падкий на чужое богатей давно мечтал прибрать к рукам его земли. Дед был жив — не уступал, а как только к праотцам отправился, стал Гордей уже ему, Лютобору, докучать: продай да продай.

Любил при этом щуриться, будто ласково просит, а сам глазами так и шарил везде цену прикидывая. Гроши предлагал за место, где князь повелел тракт торговый провести. У кого земля, тот и подати для самодержца собирать станет, да свою долю в карман складывать.

Молод был тогда Лютобор, горяч и не ведал, что у жадности нет пределов. Много раз Гордею в продаже отказывал, а в последний, чтоб понятней было, ещё и рыло начистил.

Пригрозил тогда старый чёрт, свёрнутый набок нос щупая, что аукнется это доброму молодцу, да угрозу свою выполнил.

Через прихвостня своего ведьме серебром заплатил, чтоб проклятье навела на строптивца. Зверем диким должен был обратиться Лютобор до скончания дней своих.

Одного не учли злодеи: часть звериная в нём от рождения жила наравне с человеческой. По-другому ворожба чёрная обернулась: не мог больше Лютобор ипостасями своими распоряжаться.

Днём против желания в серого волка обращался, ночью человеком неприкаянным бродил. И ни разу не случилось так, чтоб перемена прошла без боли — кости всякий раз выворачивало.

Кинулся он к ведьме той, чтобы уговорами иль силой жизнь свою назад вернуть, да поздно было. Мёртвой нашёл старуху, в груди с ножиком. Тёплая ещё была — словно только что дух ее покинул.

Некому теперь чары злые снимать. Как сейчас он помнил горький запах трав, медный — крови, и смрад безысходности. Холод ледяной, что пронзил грудь, да приросшие к полу лапы. Завыл тогда Лютобор среди бела дня яростно, да не возвращает волчий вой мертвецам дыхания.

Подсуетился Гордей, все концы обрубил, а волков в округе перебить приказал. Лютоборово проклятье в кожаном мешочке на толстую шею повесил, руки потирая в предвкушении наживы.

Много дней зверь от людей прятался, осторожно к недругу своему подбираясь. Ночью добрым молодцом под частоколом супостата караулил. Только был тот всегда со свитой охотников, и пришлось волку отступить на время да податься в дальние земли на поиски того, кто сможет ему помочь.

Два года пробегал по свету животиной безмолвной днём, человеком — ночами длинными, да так и не нашёл способного ведьмины чары снять. Бабка лишь одна подсказала: нельзя того, у кого проклятье хранится, убить — тогда от него уж никак избавиться нельзя будет.

Добровольно должен лиходей окаянный зачарованную вещицу в другие руки передать.

Внезапно зверь навострил уши. Справа, от края леса, донеслись голоса.

Лютобор, двигаясь бесшумно, точно дух бесплотный, подобрался ближе к просвету между деревьями. В нескольких шагах, у покосившейся халупы, он увидел девицу. Всё при ней было: стройный стан, коса ниже пояса, кожа белая. Да только взгляд серых глаз— не смирный: упрямый, с вызовом.

В ней признал дочь одного из врагов своих — Гордеева прихвостня. Это его он видал убегающим от ведьминого дома, а потом его же — чинно гуляющим на речке с семейством. Девчонка тогда ещё мала была, но запомнил он её хорошенько, так же как имя подлого батюшки — Всеволод.

С ней старик сидел дремучий, с красным носом, глаза в землю воткнул да вздыхал тяжко.

Пригожей девица выросла, ладной. Волк вглядывался в смурное лицо, отмечая дерзкие веснушки, вздёрнутый носик да губы скорбно изогнутые.

'Интересно, от чего такая краса печалится?

Мысль непрошеная вспыхнула.

Залюбовался Лютобор, ближе подобрался, в кустах затаился и запах ноздрями втянул. Пахла девица яблоками свежими и хлебом. Теплом пахла — не лесным, домашним.

«Как же звать её?..»

Вспомнить силился.

«Мирослава!»

«…за Гордея пузатого».

Услышал он звонкий, как весенний ручей, голос.

Опомнился волк, заклокотало под рёбрами. Вражья дочь она, а он сидит — любуется! И оттого злее становилось — на неё ли, на себя ли. Не разобрать.

Да к тому же слышал он: лихоимец в жёны взять её договорился.

Пелена красная хищные зелёные глаза заволокла. Ему бы выскочить да задрать её клыками острыми. Пусть родитель с женихом помаются. Да дальнейший разговор услышал и задумался.

По всему выходит, что сама она за богатого идти не согласная. Вон за пса любого собирается.

Волк огромной пастью оскалился, с лапы на лапу переступил и дальше вслушался.

«…ты на мне вперёд Гордея женишься!»

Ай да девка, ай проныра!

Восхитился Лютобор, сам не заметив, как усмехнулся.

Собеседник Мирославин, видать, тоже впечатлился — аж закашлялся.

Волк нос из кустов высунул, чтоб получше видеть, и тут же получил по нему слюнявым яблочным огрызком. Отступил невольно и брезгливо сморщился.

«Лиса!» — заверещала вдруг девица.

«Где?»

Встрепенулся Лютобор, завертев по сторонам башкой.

Промелькнуло меж кустов что-то круглое и крепко приложило его по лбу, так что искры из глаз посыпались. Не промахнулась — с испугу, а точно в цель, по «лисе» попала.

Волк тихо вякнул, ощерился, но затих тут же. Морду в землю опустил. По листве прошлогодней да по зелёной травушке яблоко красное откатилось, у берёзки замерло.

«Кто знает, сколь у неё там снарядов таких припасено».

Опасливо скосил взгляд Лютобор на Мирославу. Разговор дослушать шибко хотелось, а ну как на пользу себе разузнает что-нибудь.

А девица и давай деда соблазнять благами разными. Сдался старый пень на сивухе-медовухе. Знает, чем купить пропойцу горького. Подлая такая же, как батюшка, но красивая, зараза, аки горлица.

Волчий лоб горел, надуваясь здоровенной шишкой, под которой уже вызрела мысль холодная. Так, не месть — пакость мелкая. Не она виновата… да и пусть.

Он себе Мирославу заберёт, свяжет узами. Её батюшке да Гордею-прохиндею назло. И земли себе возьмёт в приданое, вместо тех, что эти изверги у него отняли подлостью.

«За родителя своего ты сполна расплатишься», — зло подумал волк, не в силах оторвать взгляда от её серых глаз, засветившихся надеждой.

Глава 4

— Ну и мужики пошли!

Ярилась Мира в темноте, шагая по лесу и то и дело сбиваясь с невидимой тропинки. Это замуж она летела лёгкой пташкою, потому как свободу близкую чуяла, а обратный путь казался пыткою. Свобода та махнула перед носом девицы светлым крылышком и, повернувшись жирной гузкой, испарилась.

А вокруг благоухали можжевельник с шиповником, пахли волей вольною, словно в насмешку ей.

— Один пьяным напился да не пойми где валяется. Другой женился и в кусты сразу же, — бормотала Мирослава, нарочно себя раззадоривая, чтоб не думать, откуда тот жених выскочил и чего ему от неё надобно.

Каждая ветка норовила за косу ухватить иль остатки красного сарафана испоганить. Корни под ноги лезли, словно нарочно, желая, чтоб новоиспечённая молодица себе нос расквасила.

Луне, что из-за туч выкатилась, заливая лес мертвенным светом, Мира кулаком пригрозила.

— А ты чего вылупилась? — шикнула. — Раньше надо было светить, когда я в потьмах на капище мужиков перепутала да не за того вышла!

Несмотря на всю браваду, на грудь словно жаба прыгнула — холодная и склизкая, и давай давить, так что и не вздохнуть толком было. Муж теперь у неё имелся.

От этого слова у Миры зубы сводило. Незнакомец с глазами цвета крепкого мха совсем не походил на того, кто позволит собой помыкать. От него такой мощью веяло, что волосы на затылке до сих пор дыбом стояли.