Разгоняя мысли мрачные, до дома добралась уже ближе к рассвету. Кряхтя и поминая недобрым словом съеденные за вечерей пироги, она взобралась в окно своей горницы, запуталась в рваном подоле и чуть на пол не рухнула.

Скинула одёжу, легла в кровать и, поворочавшись с боку на бок, затихла.

Сон навалился душный, путаный. Снилось ей, будто по лесу она днём идёт, а из-под каждого куста лисы лезут. Зубами щёлкают — норовят пальцы оттяпать

А на опушке леса дед Мефодий с хромым волхвом, тем самым, который за три серебряных монеты на обряд не явился, хоровод вокруг берёзы водят. Волхв при этом так лихо посохом своим кривым пристукивал, что искры от земли летели.

«Никак на мои денежки гуляют», — подумалось.

И такая Миру злость взяла! Со всех сторон её подвели, предали и отплясывают, мухоморы сушёные. Придумывай теперь, как выкручиваться.

Эй, — крикнула хромоногому, — уговор-то ты не выполнил! Возвращай взад мои серебряные!'

Только она руку требовательно протянула, как Мефодиев приятель вдруг палку свою бросил, на неё кинулся и завопил противным тёткиным голосом:

— Мирка! Ты чего до сих пор харю давишь? Окочурилась, чёль?

Девица попыталась оттолкнуть ополоумевшего старика, но тот вцепился ей в плечи и начал трясти так, что зубы застучали.

Мира открыла глаза — и, спросонья увидев перед носом круглую опухшую рожу в красных пятнах, заорала. Сердце в груди на миг остановилось, да потом понеслось вприпрыжку. Резко поднялась и врезалась лбом прямо тётке в переносицу.

Тётка Акулина отшатнулась, хватаясь за нос, и заголосила:

— Убила! Ой, убила, поскудница! На благодетельницу свою руку посмела поднять!

Мира, тяжело дыша и потирая собственный лоб, ошалело слезла с кровати и полезла в сундук за целым сарафаном и рубахой.

— Это вы, тётушка, сами виноваты! К спящему человеку подкрадываетесь и лицом страшным пугаете.

Девица рубаху натянула и обернулась к родственнице.

Та одной рукой нос держала, другой клоповьи укусы на щеках расчёсывала и наливалась от слов мужней племянницы свекольным багрянцем.

— Сами вы в меня воткнулись, вон…

Постучала себе по лбу.

— Шишка небось будет. Красоту мою девичью попортили, кто меня теперь замуж возьмёт?

С перепугу вечно молола Мирослава что ни попадя. Да и лучше так — теперь тётка не станет вопросы неудобные задавать.

— А ну пошла отседова, змеёвка!

Затоптала Акулина ногами.

— Чтоб глаза мои тебя до темна в доме не видели! К скотине ступай, да там язык свой раздвоенный чеши!

Мире только этого и было нужно. Подхватила она обувку и бочком-бочком мимо покалеченной тётушки выскользнула из горницы.

Раньше-то в их хозяйстве жизнь кипела. Хоть и не из самого родовитого ответвления её семья была, а всё ж капля княжьей крови в жилах текла, порядком временем разбавленная. По дядьке, правда, и не скажешь, что семиюродный племянник самого самодержца — шибко на пройдоху смахивал. Вот батюшка другой был — благородный.

Были при живых родителях у них и кухарка, и другие помощницы. Были и мужики крепкие — конюхи да охотники. А как дядька Нечай заправлять всем стал, хозяйство в упадок пришло. Работникам платить стало нечем — разбежались кто куда. Осталась одна свинарка — баба молчаливая и крепкая. Ей, видать, податься было некуда.

Скотины-то осталось — корова одна, три свиньи да кур дюжина, а в конюшне кляча старая, что ушлый родственник продать не смог.

В курятнике Мира засела, принялась яростно выгребать солому и соображала, как быть теперь. Мысли роились рассерженными осами.

Задумывала она после обряда к старосте пойти, брачный узор показать да Мефодия: вот, мол, мужик мой, поспособствуйте дядьку с женой восвояси спровадить.

А теперь что, кого предъявлять? Тень лесную? Поди узнай, где теперь тот мужик, от одного взгляда которого поджилки трясутся.

Из хорошего только то, что Гордею-пузатому шиш теперь, а не Мирослава. Она невольно коснулась запястья, где под рукавом рубахи прятался серебристый узор, и внутри всё сжалось. Вспомнились мощные плечи чужака, смешок его недобрый да глаза хищные. Хоть и страшно было до икоты, а всё же любопытно. Кто таков?

Постелив курам свежей соломы, девица решила обождать несколько дней — вдруг таинственный муж объявится. Прикидывала, сможет ли свободу свою у него выкупить. Не имелось у ней великих богатств, но кое-что было припрятано. Нужно ещё серебро с волхва выбить.

«Навещу-ка я для начала своего жениха несбывшегося».

Отряхнув руки, Мира воровато приблизилась к дому. Пока тётка в ледник лазила, чтоб холодное к лицу приложить, она изловчилась и стащила из печи печёную курицу. Не голодать же вправду из-за Акулининого поскудного характера. Завернула в холстину и припустила к лесу.

— Дед Мефодий, ну выходи, покажи мне свои глаза бесстыжие! — гаркнула Мира у халупы.

Но вокруг тишина стояла, и внутри старого выпивохи не было.

«Небось, освежиться на речку поплёлся», — подумала девица и свернула на тропку, ведущую к воде.

Лес дышал полуденным зноем, птички на деревьях надрывались, в траве мыши шуршали. Красота, вот только в воздухе словно тревога разлилась.

Мира шла быстро, прижимая свёрток с курицей к груди.

И вдруг из-за корней упавшего дерева на тропинку медленно выступил огромный серый волк.

Замер зверь, преграждая путь, и уставился на неё пронзительными зелёными глазами.

Девица икнула, ноги мигом в землю вросли.

«Это тебе не лисичка…»

Вяло проплыло в голове. Этот не за палец тяпнет — все косточки обглодает.

— Хороший волчок! — прошептала она дрожащим голосом. — Ступай себе с миром к чертям собачьим, а меня не трогай. Невкусная я…

Со всей силы швырнула в волка тяжёлым свёртком с запечённой курицей. Не придумала ничего лучше.

Глава 5

Тёплый свёрток с одуряюще пахшей курицей, ещё тёплый, полетел в зверя. Волк от него поначалу в сторону шарахнулся, смешно прижав уши, но в следующую секунду ноздри его затрепетали. Он быстро распотрошил холстину, вгрызаясь в печёную птичку.

Мира глядела, боясь даже вздохнуть. Думала, что уж конец ей пришёл — ан нет, поживёт ещё. «Хозяин леса» жадно глотал куски, едва ли не подвывая от удовольствия. Хвост его, длинный и мощный, пару раз неловко качнулся из стороны в сторону.

— Бедный волчок… — выдохнула девица, и страх её на мгновение отступил. — Ты чего, охотиться не умеешь? Ишь как заглатываешь, жуй хоть немного.

Волк расправился с угощением в два счёта. Облизнулся, сверкнув розовым языком, и впился в неё взглядом. Его пронзительные зелёные глаза смотрели внимательно, и не сказать чтоб по-доброму.

Тут-то Мира и опомнилась, что не псина подзаборная перед ней. В животе неприятно сжалось, а ладони мгновенно вспотели.

— Ну, всё, покушал?

Она стала тихонечко, на цыпочках, отступать назад.

— Ну и топай себе домой. Нет больше еды, а я невкусная. Кожа да кости.

Приврала чуток.

— Разве что яблочко… Это я для деда Мефодия прихватила.

Заговаривала волку зубы.

— Хоть он, пьянь сизая, после вчерашнего и огрызка не заслужил.

При слове «яблочко» волк, ещё до того как она сунула руку в складки сарафана, странно дёрнулся и на шаг назад отступил. Шерсть на его загривке ощетинилась.

— Чего?

Удивилась Мира, остановившись.

— Яблоки не любишь? Не хочешь — как хочешь. Пойду я, и ты иди. Только чур не за мной!

Зверь словно понял её. Степенно отошёл с тропинки, освобождая путь. Мира постояла ещё, подождала, пока он в чаще подождала, пока он скроется в чаще, пока сердце перестанет колотиться — и дальше двинулась, то и дело оборачиваясь.

Деда Мефодия она нашла там, где и чаяла — у реки. Бывший конюх выглядел так, будто по нему медведь всю ночь танцевал. Сидел на песочке, помятый, всклокоченный, и время от времени черпал пригоршнями холодную воду, рожу свою похмельную протирал.