В горнице было душно. Мира лежала на перине, глядя в потолок. Странный день, хотя и ночь предыдущую обычной не назовёшь. Зато теперь у неё защитник есть, у него вон какие зубы огромные.

Почудилось ей, что во дворе кто-то бродит. Осторожные шаги, но уверенные… Вылезла она в окно — темень, хоть глаз выколи, и тишина.

«Показалось, — успокоила себя, задёргивая занавеску. — Лютик там, чужого не пропустит».

Никак душевные волнения на здоровом сне девицы не сказались — быстро заснула.

Снилось ей ночное капище и фигуры тёмные в длинных одеждах. Вместо свечки у алтаря костёр пылал, волхв высокий в небеса свои слова бубнил, а она тянула руку жениху в плаще. И как только пальцы их соединились, от прикосновения вдруг в разные стороны искры посыпались. Тут погас костёр, и волхв исчез.

— Кто ты? — крикнула Мирослава, так и не разглядев лицо.

Муж спиной повернулся и пошёл прочь, только в этот раз скрыться в тенях не успел. В руках у Миры невесть откуда очутился кривой посох хромого волхва.

— Врёшь! Не уйдёшь! — со злым задором пропела она и со всей мочи приложила беглеца по хребтине.

Муженёк взвыл — как-то странно, по-волчьи, но лика своего не выдал. Луна — поганка бледная — снова за тучу спряталась. От того воя звериного Мира замерла и покрылась ледяными мурашками. Обернулся муж да к ней шагнул. Зелёным огнём полыхнули глаза в темноте.

Зажмурилась она в ожидании удара или гневной ругани, но вместо этого почувствовала прикосновение. Огромная, горячая ладонь осторожно, почти невесомо, погладила её по щеке. Так легко, словно боясь боль причинить.

Мира оторопела. Сердце в груди удар пропустило, а потом пустилось вскачь. От горячего прикосновения по коже будто жар разлился. И в этот момент что-то громко брякнуло.

Подскочила она на кровати, тяжело дыша. В комнате было серо от предрассветных сумерек. Глянула на окно и похолодела: занавеска, которую она точно задёргивала перед сном, была откинута и колыхалась, как от сквозняка. Только ни снаружи, ни внутри дома воздух не шелохнулся.

Глава 8

Лопухи надёжно скрывали Лютобора от жарких солнечных лучей и чужих нечаянных взглядов. Положив морду на лапы, он чувствовал себя последним болваном. Под рёбрами поселилась тягучая тоска, а в голове раз за разом эхом звучало:

«Дядюшка Нечай…»

Оказывается, всё это время Лютобор лелеял ненависть к невинному человеку. По всему выходит, отец Мирославы — Всеволод — и мухи не обидел, а делишки тёмные под предводительством Гордея брат его проворачивал. Лицом как две капли воды похожий. Сердце зверя сжалось.

Не разобравшись толком, из желания насолить недругам, на брачный обряд пошёл. И теперь Мира — жена оборотня. Да не обычного, а про́клятого.

Только сейчас ему стал ясен замысел девицы и почему она конюха-выпивоху на женитьбу подговаривала.

Как содеянное исправить?

После трапезы с родичами она опять к нему пришла, и Лютобор понял, что, несмотря на напускную браваду, девица страдала от одиночества, без любви родительской, без защитников. После их смерти сама не озлобилась и по мере сил помогала кому могла.

Когда Мира сидела рядом, гладила его по уху и изливала душу, Лютобору как никогда хотелось вернуть способность управлять оборотом. И в этот момент быть человеком, чтобы в объятиях своих её спрятать. Хоть от родни жадной, хоть от чёрта лысого. Но мог только хвостом вилять да глаза на неё пучить.

Хоть Мира и была девицей не промах, с несгибаемым стержнем внутри, а против устоев общины всё равно б не сдюжила. Отсюда уйти? А куда? Бабе одной нигде без мужика не выжить. Узор брачный на руке — яркий, живой — клеймом на ней висел. С такой меткой не сбрехаешь, что вдова, у тех вязь бледная, померкшая.

В любом селении увидят — решат, что гулящая или от мужа законного в бега подалась. А за такое и камнями забить могут, не спросив, кто такая.

Мира всё рассказывала, а он вслушивался в её переливчатый голос. И кому ж такая достанется?

«Жена моя…»

Осознание ударило в голову словно хмель.

«И защищать её мне должно».

От мысли этой на душе чуть теплее стало, и злоба, годами накопленная, уже не так точила изнутри.

Чем ближе надвигался закат, тем сильнее ныли кости. Оборот уже подступал к Лютобору. Как только Мира ушла в облезлый терем и солнце лениво скатилось за горизонт, волк, едва сдерживая рык, выгнулся дугой.

Шерсть исчезла, звериные когти втянулись, а морда превратилась в лицо. Долгий миг — и на траве за сараем он уже сидел, тяжело дыша.

Хорошо хоть настоящего пса в этом доме не было, а то вон как соседские надрываются — чуют хищника. Он затаился в тени покосившегося забора и ждал.

Среди резких запахов навоза, пыльной зелени и свежих пирогов пробивался тонкий яблочный аромат Миры. Даже отсюда Лютобор её чувствовал.

Наверное, брачный узор их связь усиливал. Думал он, гадая, увидит ли сегодня Миру ещё.

Через некоторое время она и правда вышла, держа в руках миску с едой.

— Лютик! Лютик, ты где? — позвала громким шёпотом, вглядываясь в сумерки.

Лютобор перестал дышать. Рано ей ещё с ним встречаться, подгадать время получше надобно.

Не найдя своего «пса», девица вернулась в дом, и спустя время голоса и звуки там затихли. В свинарнике перестали возиться поросята, зато послышался богатырский храп единственной работницы.

Лютобор вышел из укрытия. Пироги, оставленные женой, исчезли мгновенно. Как же ему не хватало домашней пищи!

Утолив голод, он неслышно двинулся исследовать двор, в котором собирался жить ближайшие несколько дней, пока не придумает, как помочь Мирославе. Странным было то, что скотина домашняя от его присутствия не беспокоилась.

«И тут, верно, брачная связь с женой помогает», — подумалось ему.

Не чужой теперь тут был Лютобор.

Острым зрением заметил движение в окне девичьей горницы. Мирослава выглядывала во двор, тревожно вглядываясь в темень.

Застыл оборотень, сливаясь с ночными тенями. Бледное в лунном свете лицо чуть нахмурилось и тут же разгладилось. Задёрнула она занавеску и скрылась в доме. Едва слышно скрипнула деревом кровать.

— Не волнуйся, жёнушка, — прошептал он одними губами. — Теперь я твой сон стеречь стану.

Подошёл под её окно и на землю сел размышлять.

В горнице наверху что-то брякнуло, будто Мира во сне задела свечку и она упала. Лютобор вскинул голову и замер, напряжённо вслушиваясь. Но снова всё стихло, только сверчки за сараем трещали в темноте.

С мужем Мирослава должна показаться перед старостой и старейшинами. Только муж её — зверь лесной, ночной призрак. Не помощник он тут молодой жене. В темноте все по избам сидят, а не в гости ходят. Носа на улицу не кажут, чертовщины да нечисти опасаются.

И как ей открыться, не придумал никак.

«Здравствуй, Мира, я твой пёс приблудный, что двор стережёт, и супружник нежданный, тебя на капище одну бросивший»?

Светлых мыслей в голову не приходило, и от этого внутри становилось муторн.

Из открытого окна слышалось мерное дыхание жены. И так его к ней потянуло, что Лютобор и сам не понял, как пальцы вцепились в потемневшие от времени брёвна. Бесшумно он скользнул внутрь.

В горнице пахло сухими травами. Спящая Мира казалась совсем юной и беззаботной. Вся её напускная дерзость, с которой она родню поддевала да орала на него на капище, исчезла.

Русые волосы, не стянутые косой, разметались по плоской подушке. Рука Лютобора замерла на миг, но всё же потянулась к ним. Пропустил прядь сквозь пальцы — гладкие, тяжёлые — и замер, вдыхая её аромат.

Густые ресницы от лунного света отбрасывали длинные тени на нежные щёки. И тут Лютобор не удержался, осторожно провёл рукой по её лицу. Кожа мягкая, бархатистая. Сердце оборотня забилось быстрей.

Вдруг Мира глубоко вздохнула, что-то бормоча, пошевелилась, и он опомнился.

«Вот дурак!»

Хлестнула мысль. Резко отшатнулся и выпрыгнул в окно, бесшумно приземлившись на мягкую траву. Завернул за угол и дыхание затаил.