Вот так удача!

Не могли оборотни без спросу в чужие жилища входить, а тут сама позвала.

Прямо в логово врага.

Ко всему был готов Лютобор: к тому, что его палками погонят иль камнями, только не к ещё одному воплю. На сей раз противный бабий голос сокрушался об утрате жареной курочки. И, кажется, он знал, куда птичка подевалась.

Странно одно, что мать дочери еды пожалела. Впрочем, чего ждать, если глава семейства — тать поганый и злыдень.

— Лютик, схоронись пока хорошенько в лопухах!

Мирослава заглянула за сарай.

— Там тётка лютует, дрын ей в бок! Небось ещё и дядьке наябедничает. Я разберусь.

От девицы по-прежнему пахло яблоками и чем-то сладким, манящим, что так и хотелось подле неё лежать и принюхиваться. Хоть и хмурилась она, да страха от неё он совсем не чуял. Погладила его между ушей, и будто о чём-то своём думая, исчезла.

— Что случилось, тётушка?

Донёсся до него медовый голос.

Лютобор, хоть и не понял, кто тут кому ябедничает и при чём тут тётки с дядьками, послушно пополз в заросли. Лопухи пахли пылью и жарой, а из свинарника несло таким смрадом, что волчий нос свербел изнутри и хотелось чихнуть.

Он лежал, прижав уши, и слушал, как девица его заливается соловьём, мастерски отводя от себя подозрения в краже птицы.

«Ишь, проныра, — невольно восхитился он. — как ловко брешет».

Тут ветер дунул и другой запах принёс, а потом его увидел.

Мужчина вошёл в ворота и по-хозяйски медленно, щурясь на солнце, прошёл к крыльцу.

Гордеев прихвостень — Всеволод.

Его дух он бы ни с кем другим не перепутал. У Лютобора шерсть на загривке встала дыбом, а из горла едва не вырвался глухой, утробный рык. Челюсти свело судорогой — так сильно захотелось прыгнуть и перегрызть ему глотку прямо сейчас, на глазах у всех.

Одно удерживало — охотники. Если волк сейчас обнаружит себя, Гордей спустит всех псов и загонщиков округи. В этот раз удача может и отвернуться.

Зверь сжался в комок, готовясь к прыжку, если враг подойдёт. Но тут до его ушей долетел голос Мирославы. Она что-то спросила, обращаясь к мужчине.

— Дядюшка Нечай… — донеслось до него отчетливо.

Лютобор замер.

Дядюшка Нечай? А Всеволод где?

Глава 7

Мирослава смотрела на тётку ясными, как весеннее небо, глазами, стараясь придать лицу правдоподобную кротость.

— Какая кура, тётушка?

Она вздёрнула брови, искренне удивляясь.

— Не видала! Я ж в курятнике чистила, а потом в лес гулять пошла. Вы же сами мне велели вам до вечера не попадаться. А ведь день ещё.

Акулина нахмурилась. Под её крохотными глазками уже налились сочные багровые синяки. Переносица припухла, отчего лицо, и так покрытое красными укусами, выглядело не столь грозно, сколь нелепо. Несло от неё какой-то навозной мазью, которая, судя по всему, совершенно не помогала.

— А куда ж она из печи подевалась? Может, улетела, а?

Не сбавляя оборотов и яростно почёсываясь, выплюнула тётка.

— Так, может, вы запамятовали да вовсе не её пекли?

Вкрадчиво предположила Мира.

— Или хозяин проказничает. Вы ж ему, тётушка, давеча молока зажали, да и последний пирожок с яблоками сами съели. Вот он и осерчал.

Девица мысленно попросила прощения у домового за напраслину, на него возведённую, но, кажись, Акулина поверила и подозрения бросила.

Бросив сердитый взгляд на мужнину племянницу, оглядела двор, буркнула под нос: «Дармоеды», — и направилась в дом, заявив, что дядя вот-вот придёт трапезничать.

Помяни чёрта — и он тут как тут.

Дядька появился в воротах с важным видом, брюхо вперёд выпятив, будто сам князь. И хоть выглядел он не краше супружницы: вся харя и шея в пунцовых расчёсах, — старался уровнять сие напускной суровостью.

— Здравствуйте, дядюшка Нечай!

Мира для порядка поклонилась и тут же руками всплеснула. Вот уж кому родительское почтение выказывать совсем не хотелось.

— Эк вам, родненький, рожу-то вывернуло! Вы б заканчивали по соседям медовуху прокисшую пробовать.

Дядька из красного сделался сизым, словно перезрелая слива, и норовил вот-вот лопнуть. Но девица остановиться уже не могла и дальше молола. Чего он ей теперь сделает?

— Дед Мефодий вон тоже краснеет, как бражки своей налижется. А потом и вовсе помереть грозится. Вы хоть к праотцам не торопитесь?

— Разговорилась больно!

Скрипнул зубами Нечай так громко, что Мирославу передёрнуло.

Обогнул её да прошёл в терем, шаг печатая так, что ступенька на крыльце гнилая под ним треснула.

«Эх, довели хозяйство до убожества», — про себя вздохнула Мира и за ним последовала.

За одним столом сидели супружники, друг на друга как два рака варёных похожие. Увидал Нечай разукрашенную жену, мрачно перевёл взгляд на племянницу.

— Твоя работа?

— Помилуйте!

Привычно отбрехалась та и платок на плечах поправила, всем видом своим показывая, что на такое кощунство не способна.

— Чует моё сердце, что всё это твоих рук дело. Ничего…

Дядька ударил кулаком по столу так, что ложки деревянные подпрыгнули.

— Скоро замуж тебя выдадим, и заживём наконец припеваючи.

Отломил ножку от курицы.

— Не порол тебя Севка, на горох не ставил, вот и выросла без почтения к старшим.

— Да как можно-то? Обижаете вы меня, дяденька!

Натурально пригорюнилась Мира, даже слезу выдавить постаралась, но не вышло.

— Вы ж мне на целом свете самый близкий человек остались. Неужто я вам вред могу принести?

На миг даже самой захотелось поверить собственным словам.

Печальное лицо девицы совсем не вязалось с огнём, что внутри бушевал, требовал выхода. След узорчатый руку холодом жёг, так и просился показаться родственнику.

«Это мы ещё посмотрим, как вы заживёте, когда тайна моя раскроется».

Опустила глаза в плошку с кашей Мира, пряча злорадную улыбку.

После трапезы Акулина завалилась почивать, а Нечай снова ушёл делишки свои тёмные проворачивать. Девица собрала остатки еды и на двор шмыгнула, за сарай.

Лютик уже ждал в зарослях лопухов, тревожно ушами дёргая. Угощению он обрадовался и всё смёл, как и не было. Мира села рядом, обняв колени, и время от времени трепала пса по холке.

Сама не заметила, как новому другу всё что на душе вывалила.

— Нет житья от них совсем, Лютик… Дом родительский весь разграбили, по миру наследство моё пустили, а меня саму дармоедкой кликают.

Положила девица подбородок на колени и продолжила.

— Замуж вон надумали выдать за Гордея, лиса старого. Тот-то добреньким притворяется, да всю округу уже обобрал да в долги вогнал.

Пёс слушал внимательно, с лапы на лапу переминался, словно понимал и речь её человеческую, и беды горькие.

— Только знаешь что?

Она улыбнулась Лютику.

— Хвост ему от налима стухшего!

Задрала рукав и на вязь серебристую залюбовалась.

«Замуж вышла я в обход родственного благословения, да одна беда — за кого, не ведаю…»

Лютик вдруг к ней поближе пристроился, брачный узор обнюхал, а потом лизнул и рыкнул радостно.

— Что, думаешь, не всё так плохо?

Пёс вокруг себя крутанулся и хвостом вильнул. На задницу уселся и на неё уставился.

Так ей вдруг спокойно и легко рядом с ним сделалось, что поверила — теперь любую беду одолеет.

— Эх, хороший ты зверь, Лютик! Оставайся у меня, — прошептала она, вытаскивая из жёсткой шерсти репейник. — Будешь двор охранять от лихих людей. Хотя из лихих у нас разве только Гордей. Он страшнее любого разбойника.

Так они и просидели до тех пор, пока солнце к горизонту не склонилось. Пёс вдруг забеспокоился, а из дома Акулина позвала её стряпать к вечере.

— Ты устраивайся поудобнее, — сказала Мира Лютику, вставая.

Смахнула с сарафана травинки.

— Ночью можешь в сарайке поспать.

Наклонилась и в мокрый нос нового друга чмокнула.

После вечерней трапезы собрала она снова еду и на двор вынесла. Только не нашла его там, где оставила, и решила, что он пошёл лапы размять.