— Ты чего это, деда, на обряд не явился⁈ Я ждала тебя! — накинулась на него Мира, упирая руки в бока.

— Ох, доча… — простонал старик, не открывая глаз. — Собирался я. Честное слово, сапоги даже начистил!

Обувка его и впрямь блестела.

— Да только вышел за порог, а там — чудо чудное! Прямо на пеньке бутыль бражки стоит, запотевшая.

Он узловатую ладонь лодочкой сложил, да из речки зачерпнул.

— Никак подарок богов. Ну и решил тут же хряпнуть для храбрости… всё ж впервой жениться собрался. Ты уж прости меня! Давай в другой раз поженимся, а?

Мира тяжело вздохнула и присела рядом на валун.

— Не будет другого раза, деда. Я уже вышла…

Когда она поведала о ночном госте на капище, Мефодий даже про похмелье забыл.

— Кто же это? — округлил глаза.

— Кабы я знала! Мужик какой-то… здоровый, злой, с тяжёлый взглядом. И волхв был не нашенский. Наш-то где?

Старик поскрёб в затылке.

— Не видал я его. Да только если и он не явился, то нечисто тут что-то. Видать, выпивку мне кто-то нарочно подсунул, чтоб я до капища не дошёл. Выходит, этот твой… «муж» загодя всё замыслил и подготовился?

Мирослава об этом как-то не думала, за злостью своей напускной тревогу пряча. Думала она тогда на капище, что её старого конюха по дороге, в лесу, поймали да, узнав, куда тот путь держит, шутку такую выкинули. А теперь всё другим боком поворачивалось.

По коже мурашки побежали колючие — и не только от речного холода. Перед глазами как живой встал ночной незнакомец: сам огромный, дыхание горячее, и ещё и сила эта странная, непонятная. От которой тревожно делалось и сладко одновременно.

— Поесть принесла? — с надеждой спросил дед.

— Курицу волк съел, — задумчиво ответила Мира, глядя на текущую реку.

— Какой волк?

Мефодий даже рот разинул.

— У нас их лет пять как всех перебили. Напутала ты, доча. Пёс это был приблудный, от лихих людей небось отбился.

Отдала девица старику яблоко, которым «волк» побрезговал, и пошла домой ни с чем.

На обратном пути мысли её путались. Вспомнились руки нового мужа — сухие, горячие, его запах — леса и грозы, глаза зелёные… По телу пробежала трепетная дрожь. Мирослава невольно свернула с тропинки, засмотревшись на папоротники, и сама не заметила, как заплутала.

И вдруг — резко тявкнул кто-то и под ноги кинулся.

Лиса!

Мира завизжала так, что птицы с деревьев врассыпную кинулись. Рыжая скотина не уходила, щерилась, припадая к земле.

У девицы вмиг ноги мягкими сделались, вцепилась она в ствол берёзы и заорала во всю мочь, поминая и богов, и лешего.

Из кустов бесшумной тенью вымахнул давешний волк, то есть кабздох приблудный. Зверь так рявкнул на лису, что у Миры у самой душа в пятки ушла. Лиса, однако, не сдавалась, только пятилась. Огрызалась и скалилась.

Пёс к девице подошёл ближе. А она зажмурилась, вжавшись в дерево. «Только б точно это пёсик был… Если ж волк, то они меня сейчас пополам поделят и два дня ходить будут сытые!»

Но зверюга серая только за подол сарафана её аккуратно так зубами прихватила и потянула в сторону, прочь от лисы. Она, помедлив, всё же послушно за ним пошла.

«Фух! Цела осталась…»

Отойдя подальше, пёс остановился и на неё уставился. Мира, дрожа, протянула руку и с опаской погладила его по жёсткому загривку.

— Спасибо тебе, пёсик… Спас ты меня.

По сторонам обернулась, местности не узнавая.

— Чей ты? Если ничейный — пойдём со мной. Правда, я сама заблудилась…

Зверь будто уловил её слова, рыкнул коротко и пошёл вперёд. То и дело оглядывался да останавливался, приглашая следовать за собой.

Вскоре деревья расступились. Впереди зазолотилось поле, устланное лютиками.

— Лютиком тебя звать стану.

Улыбнулась Мира, и ей показалось, что собака надменно фыркнула.

Теперь он шёл за ней, низко склонив голову да по сторонам зыркая. Девица привела его на задний двор и велела сидеть за сараем, пообещав вынести каши.

Но не успела она и шагу к крыльцу сделать, как из дома раздался истошный вопль Акулины:

— Мирка, дрань такая, где ты есть? Куда кура из печи подевалась?

Глава 6

Лютобор, забившись под малиновый куст после того, как ночное марево развеялось, только сейчас в полной мере осознал, какую кашу заварил. Свадебный узор на запястье, который в человеческом обличье жёг кожу холодом, теперь, под густой серой шерстью, стягивал лапу невидимой петлёй.

«И на кой леший я это сделал?» — угрюмо думал он, вылизывая свалявшуюся шерсть.

Ослеплённый ненавистью к Гордею и Всеволоду, злорадствовал, что сумел подобраться к ним так близко да девчонку перехватить. Всю ночь до рассвета шатался по лесу, как дурак на именинах, руки потирал — задумка удалась, обряд свершился так, как он и задумывал.

Обхитрил, жениха подменил, женился! А что дальше? Как это всё поможет вернуть земли, занятые лихоимцем, и сорвать мешочек с проклятием с его жирной шеи? На эти вопросы ответа не было.

Он теперь женат на дочери врага.

К тому же девица оказалась странной. Лютобор помнил, как в ту ночь на капище, ещё издали, почуял её волнение, густо замешанное на… радости? И ладно бы — к суженому, любимому — спешила, так нет же — счастьем светилась, что меняет одного старого хрыча на другого, нищего и вечно пьяного!

А уж когда обман вскрылся… Оборотень ждал, что девица — нежная и тонкая — непременно чувств лишится или причитать от горя начнёт, а она? Она принялась орать на него так, что у Лютобора в ушах зазвенело. И угрожала! Ему! Зверю, от одного рыка которого вся живность лесная в землю зарывается.

А как накинулась: «Что тебе от меня надобно?» — так и вовсе почву из-под ног выбила. Пришлось туманную чепуху заплести, лишь бы не признаваться, что он и сам не знает.

Рассвет застал его в облике зверя. Сон пришёл чуткий и короткий, а проснулся Лютобор от запаха, который и мёртвого поднять мог бы.

Пахло зажаренной в печи курочкой. Как давно он её не пробовал.

Мммм… Ещё один запах с куриным смешивался — девичий. Знакомый очень, яблочный'.

Лапы сами его с земли подняли и на тропинку вынесли. Ну так и есть — Мирослава шагала по лесу. Ей бы завизжать, как любой нормальной девице, да в бега удариться от зверя страшного, а она просто… бросила ему птичку и дальше стояла, ресницами хлопала.

«Боги милосердные, как же это вкусно», — думал Лютобор, вгрызаясь в куриную мякоть.

Сырая зайчатина за два года скитаний уже обрыдла. После неё вечно мех в зубах застревал. Так и ходил потом по полночи, шерсть сплёвывал.

Эх, хороша была курочка, да мала, вот бы ещё одну такую же. Съел, облизнулся и стоял — ждал, может, ещё чего у неё с собой имеется.

Яблоком угостить хотела, да спасибо, отказался. В прошлый раз уже так накушался — до сих пор шишка на башке красуется. Убрался с глаз её по-добру по-здорову да потихоньку по кустам сзади пошёл. Сам не знал зачем. Тянуло.

Терпеливо ждал Лютобор, пока она с пьянчужкой у речки побеседует да назад воротится. За деревьями, кустами неслышно пробирался, а Мирослава за каким-то рожном в лес с натоптанной тропинки свернула да в самую чащу попёрлась.

И впервые за последнее время интерес у него проснулся к чему-то кроме проклятья своего да жизни вражьей.

«Что же эта егоза ещё задумала?»

А девица вдруг как заорёт, что он сам чуть под куст не уселся. Чутьё Лютобора никакой опасности не чуяло. Только лиса у норы своей затявкала. Мирослава же в берёзу мёртвой хваткой вцепилась и не замолкает никак.

Эх, такая боевая, а шавки мелкой испугалась!

Усмехнулся Лютобор и на выручку отправился. Угораздило же девку возле лисьего дома очутиться, где рыжая плутовка щенков малых кормила. Рявкнул волк на лесную мамку — для порядку да девицу оттуда за сарафан вывел. Так бы и голосила дальше. А та, вместо того чтобы бежать без оглядки, по голове его погладила, собачкой обозвала и домой к себе пригласила.