Недалеко от расколотого алтаря, несмотря на то что солнце ещё не зашло, уже вовсю полыхал ритуальный костёр. Языки пламени, жадные и прожорливые, с треском уплетали сухие сосновые поленья, взмывая к верхушкам деревьев. Жар шёл нестерпимый, удушливый. Сухой, смоляной дым ел глаза и першил в горле.

Мира чувствовала, как этот огонь опаляет ей лицо и руки, но внутри разливался пронизывающий холод.

Незаметно для окружающих она бросала осторожные, быстрые взгляды по сторонам. Лютобора видно не было, но Мирослава чувствовала: он тут. Брачная вязь нудно зудела и трепетала в такт сердцу.

Гордей уже стоял у алтаря, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Разоделся лихоимец как заезжий князь — красные сапоги, парчовый кафтан нараспашку и тонкая льняная рубаха, ворот которой был распущен из-за жары. На лоснящейся от пота шее виднелся грубый кожаный шнурок с заветным потемневшим мешочком.

Лютоборово проклятие.

За спиной богатея уныло маячил хромой волхв. На девицу он совсем не глядел, маятно шатаясь от костра к идолам.

«Надо будет, — некстати подумала Мира, сурово прищурившись, — с него серебряные монеты назад стрясти, когда всё закончится».

Вовремя опомнившись, она глаза в землю опустила, как и подобает приличной девице, и глуповато-радостно заулыбалась. Пусть люди думают, что сиротка от счастья ума лишилась и не знала, за кого замуж по доброй воле пошла.

Незачем им видеть, как внутри у неё всё переворачивалось от страха и омерзения. Гордей стоял так близко, что Мира чувствовала запах смеси мужицкого пота и приторно-сладкого иноземного масла. Живот скрутило спазмом, а к горлу подступила тошнота.

«А коли не выгорит? Что тогда?»

Она даже представить не могла, что станет делать.

«Не смей слабину давать. Не имеешь такого права!»

Мысленно приказала себе. Ради матушки с батюшкой…

Перед глазами встали родные лица. Их смерть в зимнем лесу не должна остаться в памяти людей нелепой случайностью.

Ради Лютобора, который столько лет скитался по лесам да чужим землям. Ради неё самой. Злодей должен понести наказание.

Мира лишь на одно надеялась — что за минувшие три дня основательно успела задурить Гордею голову ласковыми речами и покорностью.

Когда бабы наконец подвели её к алтарю, Гордей выпятил огромное брюхо и, громко, чтобы все на поляне слышали, спросил:

— Довольна ли ты, красна девица, подношениями жениха своего?

Мира медленно вскинула на него ясные очи и, прижав руки к груди, с придыханием произнесла:

— Ой, довольна, Гордей Пантелеевич! Щедрый мне жених попался — всем на зависть. Смею мечтать, что и мужем вы станете не жадным.

Толстяк от такой похвалы аж глаза зажмурил, а потом открыл их и толпу оглядел свысока. Мол, зрите, нищета недостойная, как меня будущая жена навеличивает!

Вдруг откуда-то раздался дребезжащий голос:

— Неужто и впрямь ничего для молодой жены не пожалеешь? Любую прихоть её можешь прямо сейчас исполнить⁈

Мира едва сдержалась, чтоб не рассмеяться — деда Мефодия она узнала бы из тысячи. Старик в этот раз не подвёл.

Гордей недовольно нахмурил кустистые брови и зыркнул в толпу. Кто это там смеет сомневаться в его возможностях?

— Ничего не жаль мне для моей Мирушки! — громогласно рявкнул он, потрясая кулаками. — Что захочет — подарю!

— А ты докажи честному люду! А то, может, брешешь всё и подарков никаких не было. А девку запугал попросту! — послышался из народа бабий голос, подозрительно похожий на свинаркин.

Глафира?

Мира было удивилась, но быстро взяла себя в руки.

Не первой молодости жених на глазах стал наливаться багровым цветом, словно рак в кипятке. Деревенские зашумели, подначивая богатея.

— Не серчай на глупцов, Гордей Пантилеич, — шёпотом заворковала Мира, заглядывая ему в крошечные глазки. — Они ж от зависти всё. Ты мне для виду дай чего-нибудь, чтоб рты им заткнуть.

Она оглядела его с ног до головы да и ткнула тонким пальчиком прямо в ворот рубахи.

— Да вот хоть бы эту безделицу, что у тебя на шнурке висит. Ерунда ведь, а народ сразу увидит — не врёт Гордей Пантилеич! Пуще прежнего зауважают.

И, не давая ему опомниться, звонко, во весь голос объявила:

— Хочу мешочек, что жених на груди носит! Видать, ценная вещь, раз поближе к телу держит!

Толстяк судорожно дёрнулся. Его пухлые пальцы мгновенно взметнулись к шее, накрывая Лютоборово проклятие. Мира отчётливо услышала, как от досады скрипнули зубы лиходея.

— А я взамен клянусь женой быть преданной, мужа любить да почитать! — так же громко добавила она.

Мужики в толпе одобрительно загудели, бабы заохали. Гордей, кривясь, будто ему в похлёбку запрыгнула болотная квакушка, нехотя снял через голову кожаный шнурок. Помедлив, протянул Мире зажатый в кулаке мешочек.

Внутри неё всё взликовало.

«Есть!»

Девица быстро схватилась за подвеску и потянула вещицу к себе. Но Гордей пальцев не разжимал, словно раздумывал. Мира взглянула «жениху» в лицо и покрылась липким потом. А ну как радость свою преждевременно выдала.

В мутных глазах Гордея плескалось сомнение.

Неужто раскусил?

Девица кротко улыбнулась, чувствуя, как от этого сводит челюсть, и неторопливо стала вытягивать проклятие из ладони жениха.

Он ещё миг колебался, но десятки взглядов уже были прикованы к нему. Гордей уступил, нехотя разжимая пальцы.

— Глядите, люди добрые!

Мира резво отошла на три шага в сторону.

— Гордей Пантилеич мне это подарил! Подарил?

— Подарил! — вздохнул злодей.

Она высоко вскинула руку с мешочком вверх, чтобы каждому на поляне видно было. На её лице заиграла открытая торжествующая улыбка.

Широкий рукав белой рубахи соскользнул вниз до самого локтя, обнажая запястье со сверкающей серебристой вязью.

— Погодите! — воскликнул один из старейшин, что стоял ближе всех к алтарю. — Глядите-ка! Девица-то… замужем уже!

Поляна ахнула.

Гордей зыркнул на её руку с зажатым шнурком. Лицо его исказилось злобной гримасой. Резко для такого кабана он рванул к Мире.

— Ах ты, лживая тварь! Уже снюхалась с кем-то! — взвыл он, мёртвой хваткой вцепляясь в её свободную руку.

Вокруг поднялся невообразимый гвалт. Кто-то кричал, что девка не промах, обвела мужика вокруг пальца, а кто-то охал:

«Вот дура! Вместо какой-то рванины на шнурке могла с богатея три пуда серебра стрясти!»

— За обман… за позор такой я тебя прямо здесь до смерти забью! — орал Гордей, брызжа слюной Мире в лицо, и замахнулся тяжёлой рукой.

Она сжалась и зажмурилась, готовая к удару, но тут позади послышался шорох.

Серым вихрем из кустов выпрыгнул Лютик. Волк с размаху вцепился огромными клыками прямо в Гордеев рукав, зацепив, похоже, и мясо.

Толстяк истошно завопил, падая на колени. Толпа взревела пуще прежнего:

«Волк! Волк на капище!»

«Да не волк это, Миркин пёс приблудный!»

«Смышлёный! Вон как хозяйку защищать кинулся!»

Мирослава времени зря терять не стала, вывернулась из свары да со всей силы швырнула кожаный мешочек прямо в жаркий костёр.

Вещица, едва коснувшись языков пламени, ярко вспыхнула и с громким хлопком обернулась смоляным дымом. Растаяли в воздухе чёрные чары убитой ведьмы.

На поляне воцарилась ошеломляющая тишина.

В тот же миг серая шерсть на Лютике полыхнула серебром. Огромный волк упал на землю и прямо на глазах у онемевшей от ужаса деревни превратился в человека.

Через мгновение с травы у алтаря, тяжело дыша, уже поднимался Лютобор — внушительный и статный. Он оголил своё запястье и показал всем серебристую вязь, до последней чёрточки повторяющую брачный узор Миры.

У девицы от облегчения задрожали колени и она шумно выдохнула. По толпе прокатился новый изумлённый ропот.

Хромой волхв побледнел, попятившись от алтаря. Гордей дёрнулся было прочь, но Лютобор наступил ему на прокушенную руку.

— Я Мирославин муж! А это тать и душегуб!