Глава 19

Густые сумерки затопили капище, укрывая притихший лес. Ритуальный костёр яростно подбрасывал золотые искры в чернеющее небо, выхватывая из темноты вытянувшиеся лица деревенских. Горячий смоляной дух мешался с ароматами диких трав.

Мира стояла, чуть дыша, не в силах поверить в то, что у них получилось. Серебристая вязь на запястье хоть и немного зудела, но ещё окутывала ровным тёплом, даря странное чувство защищённости.

Сердце всё ещё колотилось так сильно, будто хотело вырваться из груди.

«Наверное, это от того, что проклятья больше нет, и парный узор теперь красуется на человеческой руке, а не под волчьей шкурой».

Один из старейшин, грузный дед с окладистой седой бородой, что ближе всех стоял к алтарю и первым углядел, что она уже не свободна, пристально вгляделся в суровое лицо Лютобора. Старик медленно шагнул вперёд, прищурился и махнул рукой:

— А я тебя знаю! — прошамкал он, указывая на мужа Мирославы заскорузлым пальцем. — Не ты ли Гордею Пантелеичу свои земли рядом с торговым трактом продал?

Лютобор, всё ещё тяжело дыша после болезненного превращения, расправил могучие плечи. Каждая мышца под его простой рубахой напряглась.

— Не продал! Подлостью Гордей ими завладел.

Его рокочущий голос заставил толпу испуганно притихнуть. Видя, что его слушают, Лютобор продолжил:

— Много раз он уговаривал меня продать участок за гроши, да только я не уступал. Тогда злодей ведьму подговорил проклятье на меня навести, в дикого зверя превратить. А чтобы я колдовку переубедить не смог, руками прихвостня своего…

Муж резко вскинул руку и указал прямо на дядьку. Родственник к этому моменту уже согнулся в три погибели и тихонько пытался улизнуть, смешиваясь с толпой.

— … руками Нечая убил её! — припечатал бывший волк.

Деревенские мужики среагировали мгновенно — Васька-рыбак и ещё трое крепких лапотников выросли на пути дядюшки крепкой стеной. Гордеев помощничек вмиг сдулся.

Акулина, сообразив, куда ветер дует, тоненько заголосила:

— Ой, чё делается!..

— Вы своими глазами видели, — продолжал Лютобор, крепко взяв Миру за руку, и это прикосновение пробежалось по телу будоражащей волной, — как только жена моя, Мирослава, вещицу с шеи этого лиходея в огне сожгла, я принял свой истинный облик. Чары пали!

Гордей, всё ещё распластанный на сухой земле у алтаря и придавленный тяжёлым сапогом, истошно заверещал:

— Поклёп! Наговоры! Не слушайте его, люди добрые, я человек честный! У меня всё по совести!

Мира не выдержала. Ярость, три дня копившаяся в груди, требовала выхода. Она решительно вышла из-за широкой спины мужа.

— Этот честный человек, — звонко, так, что в ушах зазвенело, выкрикнула девица, — подлый душегуб! Он родителей моих убил! Не сами они в зимнем лесу замёрзли, заблудившись. Им помогли!

Она почти кричала.

— А всё потому, что мой батюшка ни в какую не соглашался за этого злыдня старого меня отдавать!

По капищу прокатился взволнованный ропот. Деревенские зашумели, замахали руками. Нечай поражённо уставился на своего хозяина. Похоже, к смерти брата он отношения не имел.

Люди переглядывались, не решаясь заговорить первыми.

— Твоя правда, девка! — выкрикнул кто-то. — Гордей страсть как хотел, чтоб жена его княжьих кровей была!

Староста вышел из толпы. Лицо его было суровым. Прежде чем он объявил своё решение, Лютобор успел обратиться к деревенским, громогласно спросив:

— Разве вас этот лиходей ни разу не обманывал? Разве не ссужал деньгами, а потом за такую «милость» не оставлял без последних портков? Есть тут хоть кто-то, кто ничем ему не обязан и уже сто раз пожалел, что связался⁈

На поляне воцарилась густая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Мира затаила дыхание. И вдруг хромой волхв вышел из-за алтаря и, помявшись всего мгновение, решительно выступил вперёд. Тяжело вздохнул, словно окончательно решаясь на что-то.

Обращался он к Лютобору, но и на девицу осторожно поглядывал:

— Твоя правда, сынок! Обирал нас Гордей, до нитки обирал! Двадцать лет я ему выплачивать должен за то, что люди его мне избу после пожара срубили!

«Пожалуй, прощу ему эти три монеты, — усмехнулась про себя Мирослава, и губы её сами собой дрогнули. — Раз хитрец первым решил страх пересилить и нас поддержать».

Слова волхва словно прорвали плотину. Из толпы одно за другим полетели признания:

— С меня за корову три шкуры содрал!

— У меня овин за долги захапал! Дышать совсем не даёт, со всех сторон обложил, упырь!

— Да вздёрнуть его тут на первой же берёзе! — рявкнул Васька-рыбак.

— Нет в нашем лесу такой берёзы, чтоб такого хряка выдержала! — отозвался дед Мефодий.

Гордей на земле извивался, брызжа слюной:

— Ах вы, твари неблагодарные! Свинячьи последыши! Мало я с вас драл! Ну ничего, у меня управа на всех найдётся!

Староста высоко вскинул руки, призывая всех к тишине:

— Тихо! Обвинения сурьёзные, и коль их так много, Гордея до утра в подпол мой запереть да часовых оставить! Людей его допросим, а поутру отправим всех виноватых под охраной к княжьему наместнику, пущай он над ними суд вершит. Думаю, за такие заслуги недолго извергу матушку-землю топтать осталось.

Глава общины обернулся к замершим Лютобору и Мире, и взгляд его потеплел:

— Земли свои, сынок, ты хоть сейчас назад забирай, твои они. И коль Мирослава теперь твоя законная жена, то и её имуществом ты отныне распоряжаться вправе.

Лютобор лишь молча кивнул, но в глазах его вспыхнуло облегчение.

Толпа одобрительно зашумела, а Васька-рыбак с мужиками тем временем с улюлюканьем вытолкнули к старосте бледного Нечая. Следом лезла Акулина. Размахивая кулаками, тётка упорно лезла в драку с соседом. Она больше не стенала — так по матушке всех вокруг обкладывала, что, пожалуй, её заковыристым ругательствам любой сапожник позавидовал бы.

— Этого куда? — спросил Васька, безжалостно отпихивая Акулину локтем.

— И Нечая в подпол, — махнул рукой староста. — Только порознь их рассадите, чтоб сговора не учинили.

— А бабу его? — подал голос один из мужиков.

— А я-то в чём виноватая⁈ — заверещала тётка, размахивая руками, словно мельница. — Я Мирку кормила, поила, в обноски, то есть в обновки её одевала!

Тут показалась Глафира.

— А тебя, Акулина, за то, что сироту гнобила да мужику своему чужое наследство разбазаривать помогала! Благодетельница!

Свинарка обернулась к Мире, и её суровое лицо вдруг сморщилось. В глазах блеснули слёзы:

— Ты прости меня, Мира, за трусость мою… Не могла я тебя защитить от дяди твоего. За себя дюже боялась, думала, и меня со двора погонит, а куда ж мне было податься, коли я своего ничего не имею?

Мира шагнула к ней и мягко коснулась натруженной руки:

— Не мне одной тяжело пришлось, Глафира. Нет твоей вины в том, что новые хозяева поскудными оказались. Теперь всё иначе будет.

Свинарка торопливо утёрла глаза рукавом.

* * *

Выкрикивающего угрозы Гордея, тихого Нечая и матерящуюся Акулину потащили прочь с поляны. На капище сразу воздух стал чище.

— Эй, люди добрые! — вдруг гаркнул дед Мефодий, хитро прищурив левый глаз. — Гордейка-то для свадьбы столы у деревни накрыл, бочки с медовухой выкатил! Неужто дадим добру пропасть? Отпразднуем свадебку Мирославы да Лютобора?

Народ взревел от восторга. Мужики и бабы, шумно переговариваясь, весёлой гурьбой повалили по тропинке обратно в деревню.

Шум голосов постепенно растворялся среди деревьев.

Капище опустело. Костёр догорал, обдавая Миру с Лютобором мягким таинственным светом. Девица повернулась к мужу и вдруг замялась. Щёки залил горящий румянец.

«А теперь что? — подумалось с какой-то щемящей тоской. — Друг другу мы помогли, а дальше как?»