Она недоверчиво хмыкнула, но спорить не стала — усталость дневная взяла своё. Улеглась, уткнувшись носом в подушку, а Лютобор рядом на полу устроился, вдыхая уже такой родной яблочный аромат.

В любовании спящей суженой время пролетело незаметно. Но стоило небу за окном едва заметно посветлеть, наливаясь сизым маревом, как внутри у Лютобора заныло. Это ведьмина ворожба на новый день отозвалась в теле.

Жилы натянулись, словно тетива, кости нестерпимо зазудели, готовые вот-вот начать болезненное превращение.

Он судорожно выдохнул, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. Мягко потряс Миру за плечо. Девица испуганно распахнула глаза, но тут же всё вспомнила и успокоилась.

— Смотри… — прохрипел Лютобор, едва сдерживая рвущийся из груди стон, и одним махом перемахнул через подоконник, рухнув на влажную от росы траву.

Боль пришла привычная, но оттого не менее лютая. Он выгнулся дугой, рёбра с хрустом разошлись, перестраиваясь, мышцы налились тяжестью и завязались в тугие узлы.

Челюсть вытянулась, зубы щёлкнули по-звериному, а человеческий крик захлебнулся, превращаясь в глухой, утробный хрип. Кожа горела, зарастая густой серой шерстью. Мига не прошло, но Лютобору казалась вечность минула.

Сквозь пелену этой выворачивающей суставы агонии он отчётливо видел Миру. Она стояла в окне, бледная, как полотно, в одной рубахе и смотрела на него. Но не было в её взгляде ни ужаса, ни отвращения. Только сострадание и боль за него.

Когда оборот завершился и на траве Лютобор распластался уже огромным серым волком, девица, не раздумывая, вылезла в окно. Ступая босыми пятками по холодной росе, подошла вплотную, опустилась на корточки и ласково, с тихим вздохом, положила ладонь на мохнатую голову.

Погладила бережно между всё ещё вздрагивающими ушами, забирая остатки боли своим теплом. Волк ткнулся мокрым носом в её колено, мысленно обещая: «Сдюжим, жёнушка».

* * *

Едва Мира с роднёй закончили утреннюю трапезу, в ворота требовательно заколотили.

— Кого там с утра пораньше нелёгкая принесла? — раздражённо буркнула Акулина и попёрлась открывать.

Нечай и Мира тоже из дома вышли. Дядька девицы уже уходить собирался, а она сама, видать, из любопытства выглянула.

Только Лютик, лёжа у крыльца, уже знал, кто пожаловал. Тонкий нюх уловил ненавистный запах.

Во двор неторопливо вошёл Гордей в новом кафтане. Из себя весь важный, да гнилое нутро под дорогой одёжей не спрячешь. Нечай тут же поспешил навстречу, рассыпаясь в поклонах.

— Вот так радость с утра! Гордей Пантилеич пожаловал! Что ж ты сам-то ноги топчешь, я б к тебе заглянул. Как раз собирался.

— Через три дня обряд справить хочу! — с порога объявил богатей, ударяя пухлым кулаком по своей же ладони. В его глазах, обращённых на Мирославу, появился нехороший блеск. — Мочи моей больше нет без хозяйки жить, Нечай. Да и девке чем быстрее, тем лучше.

Лютобора от картины этой затошнило. Еле унял он яростную жажду растерзать злодея сей же миг. Сами лапы рвались соскочить да кинуться. Но, помня наставления жены, он даже ухом не повёл, продолжая валяться у крыльца на солнышке.

Нечай обернулся к племяннице, строго зыркнув из-под бровей:

— Слышала, Мирка? Через три дня обряд! Иди приданое собирай.

Девица, к изумлению Лютобора, натурально так щеками заалела, глаза в землю опустила — ну какова скромница! А потом из-под ресниц на Гордея поглядела и наивным, певучим голосом спросила:

— Отчего ж не слышать, слышала… Да только разве не полагается доброму жениху свою невесту перед свадьбой одаривать да ухаживать за ней, как в стародавние времена заведено было?

Она сделала шажок вперёд, теребя край белого фартука.

— Я б, может, и так не противилась, коль жених мой, вместо угроз да запугиваний, как все нормальные мужики, меня на прогулки по деревне приглашал. Чтобы люди видели, что всё у нас правильно делается, как предки завещали.

Гордей от таких речей даже рот разинул, ошалев от сладких речей невестушки. Он-то, видать, ждал отпора нового, а тут — девица покорная да кроткая. Разом подобрев и надувшись от гордости, лихоимец самодовольно хохотнул, выпятив вперёд брюхо.

— И то верно! Это я запамятовал. Будут тебе и подарки, и свиданки, голуба моя! Осыплю златом, серебром, вся округа обзавидуется!

Гордей довольно хлопнул себя по ляжкам.

— После дневной трапезы зайду за тобой, а сейчас к волхву поеду, о скором обряде условлюсь да всю деревню на честной пир позову!

Если бы Лютобор мог испепелять взглядом, от лиходея давно уже осталась бы лишь горстка серого пепла. Волк поджал уши и отвернулся от греха подальше.

«Гулять он с ней пойдёт… Боров недорезанный».

* * *

Не успела Мира по велению Акулины замесить тесто на пироги, как у ворот снова шум послышался — подарки привезли. Расстарался чёрт пузатый, полно отправил.

Мира вместе с тёткой выскочили, у посыльных узлы да свёртки похватали и прямо на завалинке принялись их разворачивать.

Акулина аж пританцовывала от восторга, разглядывая дорогие наряды с разноцветными бусами. Не сдержалась — пока мужнина племянница не видала, резной гребень в складках своего сарафана припрятала.

Мира и сама охала, ахала, прижимая к груди узорчатые платки, радуясь как взаправду. Если бы Лютобор не знал про её задумку, поверил бы, что это так. Но волк видел, как в мгновения «восторга» глаза жены оставались холодными, как небо в ненастный день.

Три дня для Лютобора обернулись настоящей пыткой. Гуляли Мира с Гордеем у всей деревни на виду, чинно прохаживаясь по улицам вдоль соседских домов.

Богатей вышагивал что индюк надутый, а Мира… Мира ласково заглядывала толстяку в глаза, то и дело опуская нос в подаренный ей цветок, что больше смахивал на репейник.

Лютобор бесшумной серой тенью сопровождал пару, держась поодаль. Ни на миг не оставлял суженую. Всё нутро его горело синим пламенем ревности.

Гордей же злобно плевался и шипел, когда замечал Лютика:

— Чего он за нами всё таскается? Так бы и дал сапогом!

Мира лишь ласково улыбалась крохобору:

— Не серчайте, Гордей Пантелеич. Пёс этот меня из леса вывел — спас, почитай. За добро добром платить надобно, вот я его и приютила. А коль негож он вам, так я его после обряда в лес выпущу.

Голос Мирославы журчал, как чистый ручей, а сама она ему то кафтан поправляла, то нежно по плечу поглаживала.

— А пока он честь мою блюдёт. Положено девице чистой замуж выходить. Не нами это придумано, ни нам и менять. Потерпите, маленько осталось.

Лютик лишь зубы сжимал, понимая, что Мира усыпляет бдительность врага.

И вот наступил тот самый день — свадебный. Вся деревня, шумя и переговариваясь, двинулась через лес к старому капищу.

Лютобор, прячась от людских глаз в густых зарослях лещины и малинника, пробирался туда кружными путями.

Сердце зверя билось тяжело, глухими ударами отдавая в брачный узор на лапе. Затаился он в густом кустарнике у самого алтаря, заросшего мхом.

Про себя уже решил твёрдо: если их с женой замысел не выгорит, то он жизнь свою отдаст, чтобы ей свободу даровать.

Глава 18

Капище гудело, точно растревоженный пчелиный рой. Кажется, вся деревня, от мала до велика, стянулась к замшелым, почерневшим от времени деревянным идолам. Люди толкались, перешёптывались и вытягивали шеи.

Мирослава чинно переставляла ноги, обутые в новые мягкие туфельки, в середине этой толпы. На ней красовался богатый сарафан, один из подарков Гордея, — тяжёлый, из багряного заморского льна, расшитый по подолу золотой нитью.

Восхитительный наряд давил на плечи хуже каменного жернова, а шёлковая ткань нижней рубахи, липнущая к телу, вызывала чесотку и желание содрать её.

Сзади тяжело топала тётушка в компании деревенских баб. Акулина то и дело смахивала с Миры несуществующие пылинки и шумно вздыхала, упиваясь завистливыми взглядами соседок.