Но уйти с миром ему не дали. Свист воздуха — и прямо вслед беглецу из окна вылетела очередная вещица.

Меткая у него всё-таки жёнушка, это он ещё со времён яблока в кустах усвоил. Деревяшка, оказавшаяся веретеном, прилетела аккурат по многострадальной башке.

«Эта сама кого хочешь защитит. Не отравит, так чем под руку попадёт прибьёт».

Лютобор потёр ушибленный затылок и обернулся, невольно улыбаясь.

С такой не соскучишься! Не девка — огонь.

И теперь он в лепёшку расшибётся, но сделает так, чтоб Мирослава ему настоящей женой стала.

Даже если для этого придётся получить от неё ещё не раз.

Глава 14

Мирослава яростно мерила шагами тесную горницу, кусая губы. Щёки до сих пор полыхали, а на губах отчётливо чувствовался дурманящий привкус дикой мяты. Узор на запястье нудно зудел.

Больше всего девицу злило даже не наглое появление нежданного мужа, а то, как сладко замирало сердце, стоило ей вспомнить поцелуй с ним.

Почему её руки сами, без какого-либо принуждения, обвили шею незнакомца? Ладно хоть проснулась вовремя, а то кто знает, чем бы дело кончилось?

Стыдоба!

Перешвыряв в наглеца всё, что под руку подвернулось, Мира с треском захлопнула ставни. Упёрлась кулаками в бока и пнула подушку.

— И где, спрашивается, этот горе-сторож? — шёпотом возмутилась она, поминая Лютика бранным словом. — Кто хошь к хозяйке в окно сигай, а он ни ухом ни рылом.

Девица вздохнула, укладываясь обратно на измятую перину.

«Лютобор…» — мысленно произнесла она. Имя, колючее, древнее, глухо отозвалось где-то под рёбрами странным теплом.

«Звать-то его как грозно. И сам весь… ладный. За таким, поди, как за каменной стеной, горя не узнаешь».

Мира тут же нахмурилась.

— Что за мысли дурные! Кабы той стенкой каменной не придавило! Вот дура девка. Забыла уже, как он тебя окрутил обманом, потом скрылся и помыслов своих не раскрыл.

Душно.

Встала и открыла ставни, запуская в горницу ночную прохладу. Спать легла, положив рядом с собой полено, что вдруг обнаружилось у её двери.

«Попробуй ещё сунься!»

Утром солнце залило двор прозрачным, золотистым светом, пробуждая громкоголосых птиц. Мира высунула нос в окно, с наслаждением вдохнула воздух, что пах росой, и огляделась.

Тихо. Никаких незнакомцев.

Едва дядька Нечай укатил на старой кляче делишки свои тёмные обтяпывать, Мира выскочила во двор. Тётка к тому времени, нацепив новый платок, уже поплелась к колодцу языком чесать.

Лютика она нашла в малиннике. Кобель лениво развалился на земле и с самым невинным видом грыз веретено, которым девица ночью от муженька отбивалась.

— Ах ты, лодырь шерстяной! — накинулась она на него, отбирая пожёванную деревяшку. — Ты зачем приличную вещь изгадил?

Пёс замер и уставился на неё своими зелёными глазищами. Мира была готова поклясться: в них плещется насмешка. Лютик даже пасть приоткрыл, словно беззвучно посмеивался над ней.

— Чего лыбишься, чучело? — повертела в руках веретено и закинула его в кусты — безнадёжно испорчено.

Тётка узнает, разозлится.

— Худой из тебя сторож, Лютик! Ночью по двору тати разгуливают, а ты дрыхнешь, как ёж на зимовке. Пошли давай, к деду Мефодию за новым веретеном.

Пёс степенно поднялся, отряхнулся от соломы и зашагал следом. И хоть вид у него был совершенно обычный, чуяла Мира, как от него весельем веет.

Старого конюха они застали на его привычном месте. Мефодий сидел на поваленном дереве и ножичком споро строгал небольшую деревянную чурку, пуская по ветру тонкие кудрявые стружки. Пахло вокруг полевыми цветами и нагретой сосновой смолой.

— Здравствуй, деда! — девица присела на брёвнышко рядом, со вздохом облегчения вытягивая ноги. — Я тебе тут гостинцев из дома прихватила, пока тётка не видала.

Она развернула чистую холстину с парой наливных яблок и увесистой краюхой ржаного хлеба, от которой шёл тёплый уютный дух. Мефодий довольно улыбнулся, вытер ножик о замызганную штанину и тут увидел Лютика.

— Ох, доча, и впрямь зверюга эта на волчищу похожа, — старик потеребил выцветшую бородку, оглядывая пса. — Ты его зачем с собой притащила? А глазищи-то умные.

— Да ну тебя, деда, — махнула рукой Мира, перебирая пальцами жёсткий серый мех на загривке пса. — Я сперва тоже испугалась, а это просто собачка голодная оказалась. Вот я её себе и взяла. Умный он, это правда. И на людей не бросается.

Лютик словно в подтверждение вильнул хвостом.

— Деда, сделай мне веретено новое, а то это чудище, старое сгрызло.

— Это можно!

Дед улыбнулся, оттяпал от яблока кусочек и сунул его в рот. Затем наклонился куда-то вбок, и в его руках оказалась подходящая чурка.

— Ты послушай, чего у меня ночью стряслось…

И Мира, понизив голос до заговорщицкого шёпота, вывалила старику всё про мужа, только про поцелуи смолчала.

— Главное, мне совсем не боязно рядом с ним было. А ведь он мне на капище какой-то расплатой грозился.

Дед Мефодий внимательно выслушал, ножиком болванку строгая, и поскрёб в лохматом затылке.

— Не злой у тебя, видать, муж, раз не боялась. Ты его через узор брачный чуяла.

Мира почесала запястье, что от Мефодия не укрылось.

— Люди говорят: коли молодые ещё постель не делили, вязь зудеть может. Значит, рядом где-то суженый твой.

Девица по сторонам огляделась, но никого не увидела.

— А может, оно и к лучшему, доча? — спросил старик, не прекращая работать ножиком. — Раз муж выискался… Ты вот что, коли он снова объявится, за шкирку его хватай и прямо перед светлы очи старосты тащи. Он узор свой покажет, и тогда всем твоим бедам конец. И Гордей отстанет, и дядьку твоего в шею гнать будет можно.

— Ага, как же, — буркнула Мира, сердито ковыряя остатки коры на бревне. — Жди больше. Раз он обманом на мне женился, значит, умысел скрытый у него имеется!

— Ну так и спроси, чего ему надобно, — резонно заметил старый конюх, отправляя в рот ещё один кусок яблока. — Выбора-то у тебя, девонька, всё одно нет. Глядишь, и выйдет из этого толк.

Девица тяжело вздохнула, признавая правоту старика.

Пока они болтали, Лютик куда-то незаметно исчез. Мира головой покрутила — нигде не видать серого приятеля.

«Ну и ладно, — подумала она, стараясь не волноваться. — Нагуляется, сам придёт. Поди, зайцев по лесу гоняет».

Они прогоаорили со стариком ещё с часок, пока он веретено вытачивал, Мира почувствовала, как от полуденного зноя одежда начинает липнуть к телу. Воздух стал тяжёлым, неподвижным. Решив освежиться, она распрощалась с дедом и побрела к речке.

— Лютик, ты где? — крикнула она в чащу, но пёс не появился.

Мира выбрала глухое, укрытое от чужих глаз местечко далеко от заводи, где обычно вся деревня купалась.

Между высокими, шуршащими на лёгком ветру зарослями камыша обнаружился крохотный песчаный пятачок и плавный заход в реку. Вода здесь была прозрачной, как слеза, — каждый камушек на дне виден.

Девица быстро скинула сарафан, оставшись в одной рубахе из тонкого льна. Забредя по грудь в реку, она блаженно зажмурилась. Прохладная вода мягко обняла тело, смывая дневную усталость и успокаивая встревоженные мысли.

Мира легла на спину, раскинув руки, и закачалась на лёгких речных волнах, глядя в бездонное синее небо, по которому лениво ползли белые облака. Течение медленно относило её вниз, но она болтала в воде ногами и возвращалась обратно.

В голове крутились слова Мефодия. Предъявить мужа старосте.

А что делать, если Лютобор не захочет? Как с ним говорить? Сердце снова глупо кувыркнулось, вспомнив прикосновение его губ.

Вдруг окружающую благодать нарушил резкий, сухой треск ломающегося камыша.

Мира вздрогнула и мгновенно перевернулась на живот. Мокрая рубаха облепила её тело, и, чтобы укрыться, девица опустилась в воду по подбородок.