В холле нас встретили перепуганные слуги. И здесь, в суете и полумраке, я воочию увидела, почему лорда Эмерика боялись и уважали во всей столице. Ему не нужно было повышать голос или кричать, как это делал Рейнард, чтобы добиться повиновения.

— Горячую ванну для леди, немедленно, — жестко, не терпящим возражений тоном бросил он, едва за нами закрылась дверь. Его глубокий баритон мгновенно подавил панику среди прислуги. — Заварите согревающий отвар. И растопите камины в ее покоях и малой гостиной. Живее.

Слуги бросились врассыпную, подчиняясь этой первобытной, спокойной властности.

— Я сама могу отдавать приказы в своем доме, милорд, — попыталась возмутиться я, стуча зубами от холода. Мои пальцы, вцепившиеся в мокрый плащ, дрожали.

Эмерик медленно повернулся ко мне. С его волос капала вода, темная куртка потемнела от влаги, но он выглядел не жалким, а пугающе монументальным.

— Вы стоите в луже, Аделина, и дрожите так, что едва держитесь на ногах, — ровно произнес он, делая ко мне шаг. Его глаза потемнели, в них скользнула жесткая, собственническая нотка. — Идите наверх. Примите ванну. И пока вы не согреетесь, я не желаю слышать ни слова о вашей независимости. Это приказ, миледи.

Я открыла было рот, чтобы выдать колкий ответ, но под его тяжелым, непреклонным взглядом слова застряли в горле. В его властности не было попытки унизить меня или самоутвердиться. Это была концентрированная, абсолютная забота, облеченная в форму приказа. Драконий инстинкт защищать то, что он считает важным.

Молча кивнув, я развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину до самой верхней ступеньки.

Горячая вода сняла напряжение с мышц, но не смогла унять странную дрожь внутри. Прикосновение его грубых пальцев к моей щеке все еще горело в памяти. Я злилась на себя за эту реакцию, за то, как быстро мое тело откликнулось на близость сильного мужчины. Но еще больше меня пугала та легкость, с которой я готова была подчиниться его приказам.

Тщательно вытершись, я надела одно из своих самых просторных шерстяных платьев цвета темного мха. Плотная ткань надежно скрывала мою уже слегка изменившуюся фигуру, а высокая талия не стесняла живот. Я придирчиво осмотрела себя в зеркало: бледная кожа, убранные в строгую косу волосы. Никаких следов слабости.

Я спустилась в малую гостиную только через час.

Эмерик уже был там. Он успел переодеться в сухую рубашку и темные брюки и теперь сидел в моем любимом кресле у камина. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью, а его взгляд был устремлен на пляшущее пламя. Когда я вошла, он поднялся — плавное, полное скрытой силы движение.

— Сядьте, Аделина, — он указал на кресло напротив. Это снова прозвучало не как приглашение, а как факт, с которым не спорят.

Я не стала сопротивляться — тянущая боль в пояснице давала о себе знать. Опустившись на мягкие подушки, я притянула к себе чашку с горячим отваром, которую кто-то из слуг заботливо оставил на столике.

Эмерик сел обратно, но теперь его внимание было полностью приковано ко мне. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моему лицу, по шее, скрытой глухим воротом платья, и ниже, задерживаясь на складках ткани. Я инстинктивно напряглась, вцепившись обеими руками в теплую чашку, молясь, чтобы он ничего не заметил.

— Вы поступили безрассудно, бросившись в конюшню, — нарушил он тишину. Его тон был низким, вкрадчивым, но за ним чувствовалась сталь.

— Я должна была защитить лошадей. Конюх не справлялся, а остальные были заняты домом.

— Вы могли погибнуть, — Эмерик чуть подался вперед, поставив свой стакан на стол с такой силой, что стекло звякнуло. В его глазах вспыхнул контролируемый гнев. — Тяжелая дубовая ставня, сорванная ветром, сломала бы вам кости, как сухие ветки. Вы хоть понимаете это?

— Я привыкла брать ответственность за то, что мне принадлежит, лорд Эмерик, — вздернула я подбородок, не желая уступать под его давлением. — Вы сами сказали, что я хозяйка этого места.

— Хозяйка не должна жертвовать собой ради конюшни, — отчеканил он, и его голос наполнился рокочущими, вибрирующими нотками, от которых по моей коже побежали мурашки. — Запомните это, Аделина. Пока я нахожусь на этих землях, вам не нужно бороться со стихией. Вы больше не должны тащить все на себе.

Я сглотнула, не в силах отвести от него взгляд. Властность, с которой он это произнес, обезоруживала. Он словно невидимой стеной отгораживал меня от всего мира, заявляя на меня свои права — не юридические, а первобытные, мужские.

— Почему вам так важно контролировать то, что я делаю? — тихо спросила я, и мой голос прозвучал почти надломленно. — Я не ваша ответственность. Я больше не принадлежу к вашей семье. Ваш сын ясно дал это понять.

Эмерик на мгновение прикрыл глаза, его челюсти сжались. Когда он снова посмотрел на меня, гнев ушел, уступив место чему-то гораздо более глубокому и опасному.

— Мой сын — идиот, который не разглядел алмаз, потому что привык к стекляшкам, — глухо ответил он. — А что касается меня... Вы ошибаетесь, Аделина, если думаете, что я делаю это из-за контракта о браке или долга чести.

Он не договорил, оставив фразу висеть в воздухе, густом от невысказанных слов. Но то, как он смотрел на меня в этот момент, сказало больше любых признаний.

Его слова повисли в густом, напоенном запахом трав и дыма воздухе. Я смотрела в его потемневшие глаза, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. В этом признании не было романтической нежности — в нем была тяжелая, неотвратимая правда взрослого мужчины, который знает, чего хочет. И от этого становилось еще страшнее.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что мне не нужна его защита, что я справлюсь сама, как справлялась все эти месяцы. Я даже сделала глубокий вдох, чтобы произнести это вслух...

Но слова так и не сорвались с губ.

Вместо этого комната внезапно накренилась. Воздух в легких будто превратился в раскаленный свинец, а низ живота скрутило резкой, тянущей болью — отголоском того безумного напряжения в конюшне и ледяного дождя.

Я судорожно выдохнула, пытаясь ухватиться за подлокотник. Фарфоровая чашка выскользнула из моих ослабевших пальцев и с жалобным звоном разлетелась вдребезги о каменную плиту у камина, расплескав горячий отвар.

— Аделина!

Эмерик оказался рядом быстрее, чем я успела осознать, что падаю. Его движения были неуловимо быстрыми, звериными. Сильные руки подхватили меня, не дав сползти с кресла. Одна его ладонь легла мне на спину, жестко фиксируя, а вторая обхватила ледяные пальцы.

— Тише, дыши, — приказал он, и его баритон, лишенный спокойствия, резанул по ушам. — Оуэн! Лекаря, живо!

— Не надо... лекаря, — прошептала я, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина. Я попыталась отстраниться, но его хватка была железной. — Просто... просто усталость. Отпустите.

— Прекрати упрямиться хотя бы сейчас, — рыкнул он, склоняясь надо мной. Его лицо оказалось в непозволительной близости, черты заострились от тревоги.

Желая привести меня в чувство, Эмерик сделал то, что инстинктивно делает любой сильный маг — он пустил по моим венам крошечный, согревающий импульс своей магии, чтобы стабилизировать мое состояние.

И это стало моей роковой ошибкой.

Его магия, горячая и мощная, скользнула в мое тело — и тут же столкнулась с другой магией. С крошечной, но уже отчетливой искрой драконьей крови, которая пульсировала внутри меня, защищаясь.

Эмерик замер, словно пораженный молнией.

Воздух в гостиной мгновенно стал тяжелым, потрескивающим от напряжения. Я видела, как расширились его зрачки, почти полностью поглотив серую радужку. Его рука, поддерживающая меня за талию, дрогнула и медленно, неумолимо скользнула вперед, на мой живот. Туда, где под плотными складками шерстяной ткани скрывалась неопровержимая правда. Его длинные пальцы легли на округлость, которую я так тщательно прятала, и замерли.

Время остановилось. Только шум бури за окном и бешеный стук моего собственного сердца.