– Да куда вы приказывали: на бал, на Английскую набережную. У того дома всегда видимо-невидимо карет стоит, а в окошках огни горят, когда ни проедешь. Я и смекнул, что, должно быть, там.

Адуев расхохотался вместе с прочими при этом наивном объяснении, особенно когда узнал, что «помешанный» старик, пристававший к нему, был сам хозяин, неаполитанский посланник.

Поднимая первый стакан шампанского… Заметьте: я сказал, не бокал; это бы был анахронизм; в обществе молодых и холостых людей шампанское из бокалов не пьют… [11] Поднимая первый стакан шампанского, Егор Петрович предложил тост за здоровье баронессы Елены Карловны Нейлейн, своей невесты. Молодёжь встрепенулась, шумно вскочила на стулья и хором поздравила счастливца. Дурачеств было наделано немало в тот день.

К посланнику Егор Петрович отправился с извинением, и как тот знал барона, то охотно познакомился и с ним и обещал, в благодарность за приезд его на бал, быть у него на свадьбе, на которую я приглашаю моих читательниц и читателей.

Быстро пролетело лето. Сопки сначала пожелтели, посерели, а потом всё чаще стали покрываться снежком и наконец стали белыми. Пришла зима, период штормов и полярной ночи. Летом мы несколько раз ходили в моря выполнять различные задачи: ЗБЖ, стрельбы, обнаружение подводных лодок и тому подобное в одиночку и в составе бригады. Тогда я понял, что и наш видавший виды эсминец тоже на что-то годен. Орудия главного калибра шарахали так, что у нас в кубрике перегорали лампы освещения в плафонах, и было даже немного жутковато. Зенитные автоматы тоже впечатляли, стреляя по воздушным целям. Пытались запустить ракеты типа «катюша» по торпедному катеру, но первая же ракета не хотела улетать, и мы больше натерпелись страха, что её заряд взорвётся в самой установке, но обошлось. Всё это я наблюдал, когда был свободным от вахты. Не знаю почему, но командир группы не гнал меня на боевой пост, видя мой интерес к боевому применению вооружения нашего корабля.

А что ещё я понял, так это истинное назначение эсминца, эскадренного миноносца, – топить подводные лодки. До некоторой поры я не знал, что наш корабль снабжён гидроакустической станцией. Так вот, гидроакустики нашего корабля или других кораблей обнаруживали подводную лодку, засекали её координаты, и начиналась на неё охота. И наш «Окрылённый» был не последним в числе охотников. А почему? Да потому, что у нас как раз и были те самые глубинные бомбы (мины), которыми и гасили подводного врага. Эти чёрные бочки диаметром около полуметра имели огромный заряд. Они подкатывались на тележке к корме и опрокидывались в море, а через некоторое время гремел взрыв с выбросом огромной водяной горы на достаточно большом расстоянии от корабля, которое он преодолевал за это время. Это было похоже на взрывы льда перед нашим деревянным мостом на реке Битюг, только в тысячу раз сильнее. Этим хозяйством заведовали мореманы минно-торпедной БЧ‐3, которых на корабле называли «румынами», – честно сказать, не знаю почему. А вот почему БЧ‐2, артиллерийско-ракетная часть, «рогатые» – понятно, так как на их эмблеме были две скрещённые пушки. Остальные БЧ не помню – они для нас были пассажирами, а мы для них «маслопупами».

Приближался новый, 1975 год. Годки стали сходить с корабля, а на корабль прибыли молодые караси. Мы очень были рады и тому и другому. Я уже не был тем карасём, которого можно было назвать «зелень подкильная», – как-никак, а полгода уже позади. Теперь уже не меня, а только что прибывших карасей доставало «бачкование». Теперь можно было вздохнуть с облегчением – не во всю военно-морскую грудь, конечно, но всё-таки. Тем не менее играющие ДМБ старшины и матросы при сходе на берег требовали напослед к себе особого внимания. Окончательным аккордом, особенно для машинистов котельных, кроме «Прощания славянки», а точнее, во время неё, когда с иголочки одетый в бушлат, клёши и бескозырку бывший годок отдавал последний раз честь военно-морскому флагу, сходя по трапу на берег, была «шапка» над кораблём. Видимо, такая традиция зародилась давно, и это было высшим шиком увидеть круто заваренную «шапку» – облако чёрного дыма, вырвавшегося из газохода (дымовой трубы) и на несколько секунд зависшего над ним, как кольцо дыма изо рта курильщика при раскуренной сигаре. А заваривалась она в «ишаке» – вспомогательном котле при выключенной вентиляции топки, когда мазут от форсунки горел в топке и сгоревшие чёрные газы заполняли её, а потом резко включалась вентиляция котла, и вся эта копоть с глухим хлопком вылетала наружу. Это было нарушением инструкции безопасной эксплуатации котла, но эта традиция оставалась незыблемой, несмотря на то что из штаба флота неслось на корабль: «Чёрт возьми, что у вас там происходит на „Окрылённом“?!»

Новые годки, сменившие сошедших на берег, ещё таили скрытую угрозу, но уже не такую, как сошедшие с корабля, потому, что они были на полгода моложе. А мы уже были на полгода старше.

Но как бы то ни было, а Новый год на носу. Мы, караси, особо не заботились, как его встретим, а вот годки к нему готовились основательно. И наступить он должен был уже послезавтра.

После вечерней приборки перед отбоем на корме корабля ежедневно проводилась вечерняя поверка. Вся команда по своим боевым частям выстраивалась п-образно. В центре командир корабля и старпом. Командиры БЧ докладывали о положениях во вверенных им частях после переклички старпому, а он затем командиру корабля. После чего старший помощник командовал: «Команде на ют», и весь строй делал шаг вперёд, ближе обступив командира «Окрылённого», чтобы его объявления не разлетались по всей акватории Кольского залива, а достигали ушей каждого из нас, стоящих на юте. И тут начиналось действо «люлей с пряниками вприсядку». Сам командир был дядька лет под пятьдесят, но в звании каптри. Почему так, мне не известно. Разбирать залёты он начинал спокойно и методично, один за другим. Потом, особенно если слышал оправдание, переходил на «арии Ивана Грозного» и фальцет. Распекать он умел классически, логика его была железной, но особой отличительной чертой был язык. Вроде бы наш родной русский язык, но постепенно он переходил на могучий, а затем из его уст слышался великий русский военно-морской язык, которым он владел виртуозно! Команда замирала, стараясь не пропустить ни одного слова из сокровищницы русской военно-морской речи. Наш командир своим словарным запасом мог обогатить любой толковый словарь, включая даже словарь самого Даля. Он очень ловко импровизировал, вплетая в могучий русский изысканную речь аристократии девятнадцатого века и ругательства боцманов на парусниках Петра I. Вот это было исполнение… песня!

Наш слух услаждался изысканным матом матёрого морского волка в лучших военно-морских традициях: это была прямо-таки ария «Заморского гостя» с импровизацией – оратория в высшей степени красноречия и ораторского искусства, – заслушаешься! Говорил он быстро и отрывисто, как будто отдавал команды в морском сражении. Каждое слово, каждая фраза попадала точно в цель – и не только жгла, но и разносила всё в клочья. Старая закалка, что и говорить. Таким искусством делать разнос, уверен, не обладал ни один офицер на флоте – на Северном флоте уж точно.

И вдруг в самый апофеоз его «арии» небо над нами стало озаряться разноцветными всполохами: синие, зелёные, жёлтые, красные штрихи заиграли по всему небу, меняя направление и свечение с невероятной скоростью.

«Северное сияние», – понял я.

Все уставились на небо, на необычное, разноцветное, радужное свечение, мгновенно перемещающееся по всей его необъятной шири. Оно то исчезало, то появлялось вновь. Картинка менялась как в калейдоскопе.

В свете северного сияния восклицания нашего командира воспринимались по-особенному. Ощущение было такое, что это он вызвал силы небесные в подтверждение произносимой им речи, и оно стало живой декорацией классического представления, что добавляло особого волшебства и магии. Мы как заворожённые ловили каждое его слово. Этим он снискал неформальное уважение у всего экипажа корабля. В той среде, в которой я воспитывался, ни до, ни после я не слышал такого исполнения: топорный, грубый и отборный мат – да, но такого высокохудожественного – нет.