«Ага, конечно. Я с тобой».

— Нет. Ты остаёшься. Мало ли, придут посторонние.

«Кто придет в лес ночью? Только нечисть. А её я чую лучше тебя. Так что либо я с тобой, либо я тебя мысленно так забешу, что ты пожалеешь».

Иван вздохнул, но оставил мопса в избе. Вышел на крыльцо. Тучи закрыли луну и звёзды – ночь была очень темной. Иван отошёл за угол избы, справил нужду. Он мог не включать фонарик – после проклятия видел в темноте хорошо. Не как при свете, а общие очертания, которые помогали ему ориентироваться. Ветер стих, воздух стал тяжёлым, влажным, пахло гнилой листвой и чем-то сладковатым, как падаль. Он уже хотел вернуться, как вдруг услышал.

Тук... тук-тук... тук...

Сначала это был просто звук — ровно такой, какой мог бы издать человек, стучащий по камню. Затем к нему примешался второй — шаркающий, скребущий.

Тук... тук-тук... тук...

Иван замер. Что-то в это звуке было неестественным, неправильным, неуместным, и он приближался. Шарканье стало громче, словно что-то тяжёлое и костлявое перебирало по грунту. При этом рядом никого не было, никакого движения, даже ветра. Из темноты, шагах в десяти от него, донёсся шёпот. Детский, с хрипотцой, словно у старой куклы, у которой просыпается голос:

— И-ва-ан... И-ва-а-ан...

Ивана прошиб холодный пот. Он опустил взгляд на землю, в нескольких шагах от него появился отпечаток. Одна ступня, женская, босая, неестественно вывернутая. А рядом — длинная борозда, словно волочили палку. Или кость. В борозде Иван разглядел мелкие белые осколки, как он разбитого фарфора. Присел, ощупал –  нет, это были костяные крошки.

Шёпот повторился, теперь почти у самого уха:

— И-ва-ан...

Иван рванул к избе, не помня себя. На крыльце он споткнулся, ушиб колено, но влетел в сени, захлопнул дверь и задвинул щеколду. Сократ уже скулил и царапал лапами пол.

— Тише, тише, — прохрипел Иван, хватая мопса на руки. Тот мелко дрожал.

«Чужая, — ментально выдавил Сократ. — Не наша. Злая. Она здесь давно. Она знает твоё имя. Я чую её, ещё днём чуял. Но теперь она близко».

Иван оглянулся на лесников — те спали, не шелохнулись, слишком крепко. Он подошёл, тронул Сергеича за плечо — тот не проснулся. Дышал ровно, но глаза под веками быстро двигались. Иван поставил Сократа на пол, взял кусок мела и обвёл кровать широким кругом, нарисовав внутри защитные символы. Лёг, прижав мопса к себе. Он слышал только дыхание спящих лесников и — едва различимо — шарканье за окном и все тот же стук:

Тук... тук-тук... тук...

Оно кружило вокруг избы, то приближаясь, то удаляясь. Иногда останавливалось прямо под окном и стучало по стеклу:

Тук... тук-тук... тук...

— Не бойся, — прошептал Иван в макушку Сократа. — Знаки держат.

«Я и не боюсь. Я злюсь. Какая-то пакость лесу, пугает нас, стучит и спать не дает. Завтра с ней разберёмся, да?».

Глаза слипались, несмотря на страх. Иван провалился в сон, а последнее, что услышал, было далёкое:

Тук... тук-тук...

И тишина.

Глава 4. Непринятый дар

Иван проснулся от тишины. Не было ни шарканья за окном, ни храпа лесников, ни стука. Он открыл глаза: печь остыла, в избе стоял серый утренний свет, пробивающийся сквозь занавески. Комната была пуста. Иван сел, пощупал рукой — Сократ ещё спал, свернувшись калачиком на подушке.

— Вставай, — прошептал Иван, потряс мопса за холку. — Лесники ушли, наверное.

«Дай поспать. Я ночью караулил. Пять минут...»

— Нет. Чайник горячий ещё, значит, недавно встали.

Иван натянул штаны, подошёл к столу. Действительно, заварной чайник был тёплым, на столе стояли кружки — две чистые и одна недопитая. Лесников нигде не было. Только их запах ещё держался в воздухе — табак, хвоя, немного самогона.

«Ушли на обход, — лениво прокомментировал Сократ, свешивая лапы с кровати. — Ну и ладно. Завтракать будем? Стука вроде не слышно. Чем бы это не было, но сейчас я не чувствую его присутствия»