— Три недели, — сказал он, поднимая её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой, как перо. — Ты держала нас почти три недели.

«В машину, — ментально сказал Сократ. — Быстро. Она на грани».

Иван открыл заднюю дверь, осторожно положил Саяну на сиденье, накрыл своей курткой. Сократ запрыгнул рядом, устроился у неё в ногах, чтобы греть. Иван сел за руль, завёл двигатель. Стрелка бензина показывала почти ноль, но до ближайшей заправки он должен был доехать. И тут же закашлялся — глухо, рвано, с болью в груди. На тыльной стороне ладони остались алые пятна. Проклятие напоминало: срок истекает. Осталось всего два дня.

Он выжал газ, и машина рванула по просёлочной дороге, поднимая за собой облако пыли. В зеркале заднего вида степь таяла, жёлтая, выгоревша

я, чужая.

В Абакане Иван въехал прямо к приёмному покою городской больницы. Выскочил, закричал, чтобы помогли. Выбежали медсёстры, фельдшер, выкатили каталку. Саяну увезли, а он остался сидеть в холодном коридоре на пластиковом стуле, глядя в одну точку. Сократ сидел у его ног, положив голову на колени, и молчал — даже ментально.

Через час вышел врач, пожилой, в очках, и сказал:

— Сильное истощение. Обезвоживание, недоедание, плюс нервное перенапряжение. Будет лежать неделю, минимум. Вы её муж?

— Нет, — сказал Иван. — Друг.

— Приходите завтра. Сейчас ей нужен покой.

Врач ушёл, и Иван остался сидеть, тупо глядя в кафельный пол. Срок поджимал. Он уже не успевал на дорогу — ритуал требовал подготовки, сил, которых у него не было. И он не мог оставить Саяну, не убедившись, что она пришла в себя. В коридоре раздались шаги. К нему подошёл полицейский — молодой, с усталым лицом, в форме. Он держал блокнот и ручку.

— Простите, вы тот, кто привёз девушку? Обстоятельства? Где вы её нашли? Что случилось?

Иван открыл рот, чтобы ответить, но Сократ вдруг поднял голову, посмотрел полицейскому в глаза, и через секунду глаза полицейского остекленели. Он застыл на месте, потом медленно кивнул, что-то записал в блокнот и сказал:

— Так, понятно. Отдыхающая перегрелась на солнце, вы её муж. Всё оформлю. Выздоравливайте.

Развернулся и ушёл. Иван ошарашенно посмотрел на мопса.

— Что это было?

«Морок, — ответил Сократ. — Я не знал, что умею вот так, при свете дня. Раньше получалось только преувеличить страх, да и то, ночью. А после победы над Мокрым Фёдором… я будто стал сильнее. Или просто поверил в себя».

— И ты раньше не мог так сделать? Когда нас останавливали на трассе, когда в гостинице требовали документы?

«Не мог. Честное слово. Всё, что умел — немного давить на психику, чтобы люди боялись. А целый морок… это новое. Наверное, потому что я теперь не просто двухдольный. Я — двухдольный, который победил. Не спрашивай, как это работает, я сам не пойму».

Иван покачал головой, но спорить не стал. Они просидели в больнице ещё несколько часов. Иван задремал на стуле, когда его разбудила медсестра:

— Ваша… жена пришла в себя. Спрашивает вас.

Он вскочил, забыв про усталость, и побежал по коридору. Саяна лежала на койке, бледная, но с открытыми глазами, и когда увидела Ивана, слабо улыбнулась.

— Ты живой, — прошептала она. — Я боялась, что не смогу вас вернуть. Вода вас не отпускала.

— Ты держала нас три недели, — сказал Иван, беря её за руку. — Ты спасла нас. И подводный мир. И миллионы людей. Спасибо.

Саяна покачала головой:

— Я слышала твои мысли, пока держала транс. Твою боль, твоё проклятие, твои воспоминания. Я теперь… знаю о тебе почти всё. Про зеркало, про маму, про школу. Ты хороший человек, Иван. Неправильный, но хороший.

— У меня не осталось времени...

— Тогда уезжай, — твёрдо сказала Саяна, и её пальцы сжали его руку. — От тебя веет смертью, я чувствую. Ещё день, и будет поздно. Ритуал на дороге ты не успеешь, но если уедешь из Хакасии, кашель остановится. Ты же знаешь. Граница лечит, хотя бы на время. Но ты сможешь вернуться, я чувствую.

— Я не могу тебя бросить, — сказал Иван, и голос его дрогнул.