— Можешь. Должен. Я поправлюсь. А ты… ты должен жить. Ты мне нужен живой. Мы ещё увидимся. Обещаю.

Иван смотрел на неё — на её тёмные, усталые глаза, на тонкое хищное лицо, на руки, которые держали его так крепко, будто она боялась, что он исчезнет. Он вдруг понял, что эта женщина, такая чужая и такая близкая после всего, что они пережили, стала для него важнее, чем он готов был признать.

— Я вернусь, — сказал он. — Как только проклятие позволит. Я вернусь и проведу тот ритуал. И тогда мы увидимся снова.

— Я буду ждать, — ответила Саяна. — А теперь уходи. И не оборачивайся.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — сухими, потрескавшимися губами. Потом встал, взял Сократа на руки и вышел из палаты, не оглядываясь. В машине он сидел минуту, собираясь с мыслями. Сократ устроился на пассажирском сиденье, ментально сказал: «Она сильная. Она выживет. А ты езжай. Граница ждёт».

Иван завёл двигатель. Выехал на трассу и взял курс на север, к границе Хакасии и Кемеровской области. За окном проплывала выгоревшая степь, потом пошли леса, а он всё думал о Саяне, о её словах, о её руке, которая сжимала его ладонь. И о том, что, может быть, проклятие можно победить не только древними ритуалами. Может быть, иногда достаточно просто сделать правильный выбор.

Глава 21. Всё только начинается

Дорога на север, к границе Хакасии и Кемеровской области, тянулась через выгоревшие степи, которые постепенно сменялись мелколесьем, а потом и настоящей тайгой. Иван ехал молча, только иногда поглядывая на зеркало заднего вида, будто надеялся увидеть в нём не пустоту, а хоть какой‑то знак. Сократ сидел на пассажирском сиденье, положив морду на лапы, и изредка вздыхал.

Кашель возвращался всё чаще — сухой, выворачивающий лёгкие. Иван вытирал губы тыльной стороной ладони, сжимал руль и прибавлял газу. Время истекало. Срок, отпущенный Каменным Хозяином, кончался через несколько часов. Когда на обочине показался указатель «Кемеровская область», Иван выдохнул и, не сбавляя скорости, пересек невидимую линию. И сразу — словно кто‑то переключил тумблер — кашель прекратился. Лёгкие расправились, дышать стало легко, и боль, которая сидела в груди последние дни, отступила, превратившись в тупую, но терпимую ноющую память.

Он проехал ещё немного, свернул на широкую лесную обочину, заглушил двигатель и откинулся на спинку сиденья.

— Всё, — сказал он. — Дотянул.

«Молодец, — ментально ответил Сократ. — Ты сделал правильный выбор».

Иван хотел ответить, но глаза уже слипались, и он провалился в глубокий, без сновидений сон, даже не успев снять руки с руля. Сократ посидел минуту, глядя на него, потом спрыгнул на пол, открыл бардачок (теперь это не составляло труда — длинные когти домовой ипостаси ещё не до конца исчезли) и достал древнее зеркало, завёрнутое в тряпицу. Развернул. Поднёс к лицу Ивана.

В бронзовой глади сначала была только пустота — серая муть, знакомая до боли. А потом — на одно короткое, едва уловимое мгновение — в зеркале мелькнуло отражение. Усталое, с мешками под глазами, с щетиной и лохматыми кудрями, но живое. Настоящее. И снова исчезло, оставив лишь серую мглу. Сократ убрал зеркало, закутал обратно в тряпицу и положил в бардачок. Потом свернулся калачиком на коленях у спящего Ивана, прикрыл глаза и подумал: «Молодец, Ваня. Ты сделал правильный выбор».

---

Через две недели Саяна вышла из больницы. В руках у неё был небольшой пакет с личными вещами, а в голове — тишина, какой она не помнила с детства. Вода больше не шептала злобно и требовательно. Она пела — тихо, печально, но без угрозы. Словно боль, копившаяся десятилетиями, наконец нашла выход и успокоилась.

Она шла по улице Абакана, щурясь от солнца, и чувствовала, как силы возвращаются. Вместе с ними возвращалась и твёрдость. Она больше не боялась голосов. Они были частью её, как руки или дыхание. И она поняла: проклятие или дар — это как посмотреть. Ножом можно убить, а можно порезать колбасу. Главное — рука, которая его держит. При мысли о колбасе она улыбнулась — вспомнила Сократа, его важный вид, его ментальные подколы и вечную любовь к еде.

— Я знаю, Иван, — сказала она вслух, глядя на степь, уходящую к горизонту. — Ты вернёшься.

Она решила идти по пути шамана. Не для того, чтобы властвовать, не для того, чтобы мстить. А для того, чтобы, когда Иван вернётся, помочь ему снять проклятие. Вместе.

---

А в это время красная «Киа» мерно шуршала шинами по дороге где‑то между Кемерово и Томском. Иван выспался, отдохнул и снова был в пути. Впереди маячили новые города, новые леса, новые истории. Проклятие никуда не делось, но теперь он знал, что делать, и знал, куда возвращаться. Он думал о Саяне. О её остром, хищном лице, о тёмных глазах, которые смотрели на него с той самой первой встречи в архиве с ненавистью, а потом — с теплом. О её руке, которая сжимала его ладонь в больнице. О том, что, может быть, это и есть главная награда — не снятое проклятие, а найденный друг.

Сократ сидел на пассажирском сиденье, высунув язык, и тоже думал. О колбасе. О том, что скоро нужно будет остановиться на заправке и купить хотя бы палку «Докторской». О том, что хаски на набережной, наверное, уже уехала, но встретятся другие. О том, что жизнь продолжается. И он улыбался — по-собачьи, открыто, счастливо. За окном проплывали сосны, берёзы, изредка попадались деревни с покосившимися домами. Иван включил магнитолу, и Сократ, как обычно, переключил подкаст на «Трукрайм» — про маньяка, который орудовал на трассах Сибири в девяностые.