— Красиво, — прошептал Иван.

«Они давно должны были встретиться, — ментально сказал Сократ, чтобы их не услышали. — Оба одинокие, оба чужие. А теперь — вместе. Хотя бы здесь, под водой».

Музыка затихла, но Пётр и Марта продолжали кружиться, пока последние звуки не растаяли в зелёном свете. Потом они остановились, и Марта положила голову Петру на плечо.

— Спасибо, — сказала она, и в этом «спасибо» было всё — и боль, и облегчение, и надежда.

Площадь постепенно пустела. Мертвецы расходились по домам, домовые — по своим углам. Гармошка смолкла, и на площади снова воцарилась тишина, но теперь уже не та, давящая, а спокойная, усталая, после долгой работы.

— Нам пора, — сказал Иван Петру.

— Пора, — согласился тот, не выпуская руки Марты. — Ты ведь напишешь книгу?

— Напишу. О тебе, о Марте, обо всех.

— Тогда мы сможем спокойно ждать. Спасибо тебе, Иван. И тебе, Сократ.

Пётр поклонился. Марта тоже поклонилась — по-женски, как умели кланяться только в прошлом веке. Иван в последний раз оглянулся на затопленную деревню — на дома с резными наличниками, на перевёрнутые кресты, на зелёные огни, которые гасли один за другим. Потом закрыл глаза и, держась за лохматую спину Сократа, шагнул в темноту — обратно, наверх, к воздуху, к свету, к жизни.

Глава 20. Возвращение и цена

Подводный мир таял, как утренний сон. Иван чувствовал, как вода, окружавшая его, становилась всё прозрачнее, а зелёные огни — тусклее. Пётр и Марта уже исчезли в темноте, растворились в памяти и в тишине, а он всё шёл и шёл, держась за лохматую спину Сократа, который теперь снова превращался в обычного мопса, только глаза его ещё светились холодным домовым огнём.

«Сколько же времени прошло?» — спросил Иван, пытаясь восстановить ощущение реальности. Он вспомнил свой рюкзак, оставленный на берегу, — в нём были несколько бутербродов, яблоки, пара аварийных сублиматов, сникерс, несколько литров воды и чая и немного колбасы для Сократа. Они могли задержаться в ритуале и Саяне должно было этого хватить на 2-3 дня.

«Не знаю, — ответил Сократ. — Здесь времени нет. Но Саяна, наверное, уже злится. Мы взяли мало еды, а прошло наверняка несколько дней и она проголодалась. Колбасу мою, небось, съела».

Иван похолодел. Если прошло больше пяти дней — а он чувствовал, что под водой тянулась вечность, — Саяна не просто злится, она на грани. Им с Сократом казалось, что они отсутствовали всего пару дней, но реальность могла оказаться жестокой. Последний шаг — и темнота расступилась. Иван открыл глаза.

Он лежал на голой земле, у самой кромки воды, лицом вверх, и над ним было настоящее небо — серое, предрассветное, с редкими звёздами. Его тело ломило, как после долгой болезни, а в голове гудело, словно в улье. Он приподнялся на локтях и огляделся. Степь изменилась. Трава, ещё помнившаяся зелёной и цветущей, теперь выгорела до желтизны, местами почернела, а ковыль облетел, оставив только голые стебли. Воздух пах сухостью и пылью, и нигде не было видно ни единого цветка. Иван понял это сразу, ещё не успев подумать: за пару дней степь не могла так измениться. Значит, прошло не несколько дней. Прошло две, а то и три недели.

— Саяна! — крикнул он, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания.

Она лежала на боку у самой дверцы его красной «Киа», свернувшись калачиком. Её бубен валялся рядом, потрескавшийся, с ослабевшей кожей. Лицо Саяны было бледным, почти белым, губы потрескались, под глазами залегли тени, а руки, сложенные на груди, казались восковыми. Она не двигалась. Иван, шатаясь, поднялся на ноги и бросился к ней. Сократ, который уже снова стал обычным мопсом (только глаза его ещё хранили отблеск подводного света), бежал рядом, громко дыша.

— Саяна! — Иван опустился на колени, взял её за плечи, приподнял. Веки её дрогнули, но не открылись. — Саяна, очнись!

Она застонала — тихо, едва слышно — и прошептала, не разжимая губ:

— Ты… вернулся. Слава…

И больше не смогла.

Иван оглядел место вокруг. В машине, на заднем сиденье, валялись пустые бутылки из-под воды и обёртки от печенья. Рядом с палаткой, которую Саяна так и не разобрала, стояло пластиковое ведро — она ходила за водой на реку, потому что не могла отойти далеко. Он понял: всё это время она сидела на этом берегу, не отходя от машины, не смея прервать транс, иначе они бы все погибли — и он, и Сократ, и подводные, что уже поверили в мир. Она могла только дремать урывками, быстро есть и пить, не теряя нити ритуала. А ночью, когда становилось холодно, она заводила машину, чтобы согреться — оттуда и бензин почти на нуле. Позвонить кому‑то она не могла, потому что любой звонок прервал бы связь, и Иван с Сократом навсегда остались бы под водой. В машине он увидел свой календарь – она заполняла его, заполняла за него. И увиденное ужаснуло Ивана.