— Сократ, родной мой, да ты говорить умеешь вслух, – только сейчас осознал и удивился Иван, – не дави меня так сильно – ребра сломаешь...

Сократ смущенно отстранился:

— Ну так у меня же сейчас не пёсья ипостась, моя гортань позволяет издавать звуки. Так почему бы не воспользоваться этим и ради разнообразия говорить не у тебя в голове? Ну что, ты прощаешь меня.

— Конечно прощаю, глупый. Но ты заставил меня поволноваться, я почти поверил, что у тебя помутился рассудок.

Из тени вышел Петр. Он виновато улыбался:

— Сократ, я должен попросить у тебя прощения. Живя долгие годы рядом с Мокрым Федором, я стал слишком строго смотреть на домовых, точнее на наших, мутировавших домовых. Я не верил в тебя, еще и хозяина твоего убеждал. Отходить мне надо от моего декаданства. Я еще задумывался, почему тут почти все, кто до революции еще умер и никого почти нет из свежих, не могли же все их могилы перенести? Может быть потому, что советским людям это уже было не важно и они спокойно умирали, не держась за свою плоть?

Сократ только махнул лапой, дескать, ничего страшного, проехали. Иван же удивился таким рассуждением Петра. Но что-то в них было: ведь люди умирали и позже, в деревне был колхоз, здесь кипела жизнь. Но среди мертвых бродящих были только старожилы, основатели деревни. Возможно, им, принимающим на веру старину, была важна эта память и поэтому их души пробудились, когда могилы накрыла толща воды. «Нужно обязательно написать книгу. Это будет их история и она поможет им успокоиться и освободиться». Сократ заметил:

— Вам бы тут, конечно, не помешал политработник, чтобы поднять настроение и моральный дух, да только все они умерли и не встают, эти строители ГЭС, заводов и фабрик. А то у вас здесь все ходят как... Как в воду опущенные! хи-хи-хи..., — Сократ так громко и заразительно засмеялся собственной шутке, что Петр и Иван не выдержали и присоединились к ним.

Вдруг уже на опустевшей площади начались шевеления, гул. И тогда началось то, чего Иван никак не ожидал. Из переулков, из домов, из-за поворотов выходили новые лица. Мертвецы возвращались, но не с опущенными головами, а с чем-то похожим на улыбки. Домовые, которые до этого прятались в тени, вылезали на свет, потирая лапы. Кто-то принёс гармошку — ту самую, что играла похоронную, но теперь из её мехов полилась удивительно живая, трепетная мелодия, похожая на то, что играют весной на деревенских улицах, когда снег только-только сошёл.

— Что это? — спросил Иван у Сократа.

— Не знаю, они что-то затевают.

Егор, плотник, вышел вперёд и поклонился сначала Ивану, потом Сократу, а потом — домовым, которые неуверенно жались к стенам.

— Мы погорячились, — сказал он громко. — Мы все погорячились. Война никому не нужна. Давайте устроим пир. Не настоящий, конечно, ни как у живых, — он усмехнулся, — но хотя бы такой, какой можем. Домовые закивали. Один из них, тот, что звал Ивана в баню, притащил бочонок — не с водой, а с чем-то янтарным, пахнущим мёдом и хмелем. Как это могло быть на дне водохранилища, Иван не понимал, но он уже перестал искать логику в этом перевёрнутом мире.

— Это медовуха, — сказал домовой, гордый. — Настоящая. Из того времени, когда мы ещё были живыми. Варили её, ставили в погреба, а потом пили на свадьбах. Теперь, правда, свадьбы здесь не празднуют, — он замялся, — но раз мир…

— Раз мир, можно и выпить, — закончил за него Иван и улыбнулся.

Ему подали резной деревянный кубок. Он поднёс его к губам — и почувствовал медовый, сладкий вкус, которого не могло быть под водой, но он был, настоящий, обжигающий, как сто лет назад. Рядом Сократ лакал из плошки, которую принесла Анна, и довольно урчал. Музыка заиграла громче. Мертвецы — те, кто ещё помнили, как это делается, — начали кружиться в медленном танце. Парами, поодиночке, кто-то просто раскачивался в такт, и в этом движении было что-то освобождающее, как будто вместе с водой с их плеч спадали цепи.

И тут из тени, от окраины деревни, показалась Марта. Она шла медленно, волоча за собой камень на верёвке, но теперь камень не казался тяжестью — он плыл следом, как воздушный шар, привязанный к поясу. Её седые волосы были распущены, и в них запутались зелёные огоньки, такие же, как те, что горели в окнах. Она вышла на середину площади, и все замерли.

— Я пришла простить, — сказала Марта, и её голос, раньше жалобный и надтреснутый, теперь звучал ровно, как струна. — Я прощаю тех, кто утопил меня. Я прощаю тех, кто боялся. Я прощаю себя за то, что не смогла спасти ту женщину. Мы все ошибаемся. Давайте оставим ошибки там, где они были — в прошлом.

Она повернулась к Ивану и кивнула:

— А ты, живой, не виноват в том, что случилось. Ты пришёл помочь. Спасибо.

Иван не нашёл слов, только кивнул в ответ. И тогда из круга танцующих отделился Пётр. Он был всё в том же старомодном сюртуке, но лицо его посветлело, и синева на висках почти исчезла. Он подошёл к Марте, поклонился и протянул руку.

— Сударыня, разрешите пригласить вас на танец? — спросил он, и в его голосе звучала та самая петербургская вежливость, которой, казалось, не место под водой.

Марта улыбнулась — впервые за много десятилетий, наверное, — и вложила свою бледную, полупрозрачную ладонь в его руку. Камень на верёвке отвязался сам собой и остался лежать на земле, как ненужный свидетель старых обид. Пётр и Марта закружились в танце. Не так, как танцевали другие — неспешно, величаво, словно на балу в позапрошлом веке. Марта, которая при жизни, наверное, никогда не танцевала на праздниках, двигалась легко, почти невесомо, и её платье, ещё минуту назад тёмное и мрачное, вдруг засветилось изнутри — мягким, жемчужным светом.