А потом — удар. Тяжёлый, мокрый, как весло по воде. Крик. И верёвки ослабли.

Иван рухнул на землю, хватая ртом воздух, кашляя и захлёбываясь — водой, слюной, чем‑то ещё. Сквозь пелену в глазах он увидел, как Сократ, размахивая длинными когтистыми лапами, набросился на Мокрого Фёдора. Домовые отпрянули, не ожидая удара от своего же. Сократ вцепился зубами в горло главарю, и зелёная, гнилая кровь брызнула во все стороны.

— Ты! — закричал Мокрый Фёдор, хватаясь за рану. — Ты предал нас!

— Я никого не предавал, — ответил Сократ, и егоголос — низкий, рычащий — разнёсся по площади, заглушая шум. — Я притворялся. Мне нужно было узнать, что ты задумал. И теперь я знаю: ты хочешь не свободы для мертвецов, ты хочешь власти. Ты — водяная крыса, которая готова утопить всех, лишь бы самой не тонуть.

Толпа ахнула. Домовые замерли, не зная, на чью сторону встать. Иван, потирая шею, поднялся на ноги. Пётр стоял рядом, тоже живой и, кажется, целый.

— Не верьте ему! — закричал Мокрый Фёдор, прижимая ладони к ране на горле. — Он — пес живых! Он пришёл уничтожить нас!

— Нет, — сказал Сократ, поворачиваясь к толпе. Его глаза горели ярче обычного, и в них, в этом огне, Иван наконец узнал своего друга. — Я пришёл спасти вас. И себя. И тех, кто наверху.

Он шагнул к кресту и отвязал верёвки одним движением когтей. Пётр помог Ивану отойти в сторону, и они встали рядом с Сократом, образуя маленькую, хрупкую линию обороны.

— Вы что, злодеи? — крикнул Сократ, обращаясь к мертвецам и к домовым, и его голос, низкий и рычащий, разнёсся по площади, заставляя вздрагивать даже самых бесстрастных. — С каких пор вы хотите убить живого? Того, кто пришёл подарить вам покой? Историка, который хранит память о вас? Такая ваша благодарность?

Толпа замерла. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, поднял голову и посмотрел на Ивана — не с ненавистью, а с недоумением, как будто впервые увидел. Даже домовые, которые ещё минуту назад поддерживали Мокрого Фёдора, теперь переглядывались и прятали когтистые лапы за спину.

— Вы думаете, что живые забыли вас? — продолжал Сократ, и в его голосе зазвучала страсть, которой Иван никогда раньше не слышал. — Вы думаете, что ваши потомки не помнят, откуда они родом? Они помнят! У них есть книги, фильмы, песни. Они ставят свечи на могилах, которых больше нет. Они собираются у воды и вспоминают ваши имена. А этот, — он ткнул лапой в Мокрого Фёдора, — хочет, чтобы вы забыли всё, что в вас осталось человеческого. Он хочет, чтобы вы стали его рабами — вечными, без надежды, без памяти.

— Он врёт! — закричал Мокрый Фёдор, но в его голосе уже не было прежней силы.

— Вы — продолжение живых, — продолжал Сократ, не обращая на него внимания. — Вы — их прошлое, их корни, их память. Если вы разрушите плотину, вы не освободитесь — вы умрёте окончательно. Рассыплетесь в прах, и даже ваши имена исчезнут, ведь ваши потомки погибнут и некому будет вас вспоминать. А если вы поможете нам, мы — живые — сделаем всё, чтобы ваши души обрели покой. Иван напишет о вас книгу, об этой деревне.

Толпа зашумела. Кто-то заплакал, кто-то, наоборот, закричал: «Верьте ему! Он говорит правду!».

— А вы, домовыми еще называетесь! – продолжал яростно рычать Сократ, – как вам не стыдно быть шестерками такого злобного выродка? На что вы расчитывали? Если люди утонут, они не построят никаких новых домов, вы просто лишите права на существования других домовых, которые сейчас живут в квартирах или в домах в деревнях, которые сметет поток воды от взорванной плотины. Сдается мне, Мокрый Федор продался водяному! Как вы можете хотеть смерти людей, которые кормят и поят ваше племя?

Домовые, которые мгновение назад еще стояли строем, готовые защищаться, постепенно начали утрачивать уверенность и с интересом смотреть на Сократа, а потом и со стыдом. Постояв так немного, они начали расходиться — кто-то встал на сторону Сократа, кто-то просто исчез в темноте. Мокрый Фёдор, видя, что его власть рушится, попытался бежать, но Сократ прыгнул снова и прижал его к земле.

— Ты ответишь за всё, — сказал он, и его зубы сомкнулись на загривке главаря.

— Мы согласны, — наконец раздался уверенный голос Егора, плотника. — Мы не будем разрушать плотину. Мы хотим покоя.

За ним заговорили другие — Анна, Илья, те, кто стоял в первых рядах. Голоса росли, сливались в один общий гул, и в этом гуле не было злобы — только усталость и надежда. Даже домовые, которые ещё минуту назад смотрели на людей и Ивана с ненавистью, теперь переглядывались и неуверенно кивали.

— Уведите его, — сказал Сократ домовым, которые стояли рядом, кивнув на Мокрого Фёдора. — Пусть его судят свои.

Домовые молча подхватили главаря и утащили в темноту.

Сократ бросился к Ивану и обнял его своими длинными мохнатыми руками.

— Ивааааан! Прости меня, что я так поступил! Прости, прости, прости! – Сократ почти плакал, – но я должен был войти к ним в доверие, чтобы заслужить уважение домовых, чтобы показать, что я не чужак.