— До рассвета, — ответил Пётр. — А здесь рассвет наступает поздно. Вода не пропускает свет. Сначала станет серой, потом чуть светлее, а потом они придут.

— И повесят нас на перевёрнутом кресте, — закончил Иван. — Красивая смерть.

— Не смерть, — поправил Пётр, и в его голосе послышалась усталая, выжженная горечь. — Превращение. Ты станешь таким же, как они — полупрозрачным, забывчивым, вечно бредущим по этой деревне без цели и без надежды. Повешение на перевёрнутом кресте — это не казнь, а инициация. Они принимают тебя в свой мир. Но ты не умрёшь. Ты просто перестанешь быть собой. А вот я, скорее всего, просто исчезну. Иван представил — на секунду, на одно короткое, ледяное мгновение — как он бродит по затопленным улицам, не помня ни имени, ни прошлого, ни Сократа, ни Саяны. Как его лохматые кудри становятся такими же бледными, как у этих теней, а глаза — пустыми, как у рыбы, выброшенной на берег. Он тряхнул головой, прогоняя видение.

— Сократ не предатель, — сказал он, и прозвучало это скорее как молитва, чем как уверенность.

— Ты так думаешь? — Пётр посмотрел на него с жалостью. — Я видел его глаза, когда он пришёл с домовыми. В них не было ни капли сомнения. Он стал одним из них, Иван. Двухдольный, ничей — ты сам его так называл. Может быть, он действительно ничей. И ничей — значит, он может выбрать любую сторону. Он выбрал силу.

— Замолчи, — сказал Иван, и в его голосе прозвучала злость, которую он сам не ожидал. — Ты его не знаешь. Он спас мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать. Он не предатель.

— Как скажешь, — Пётр пожал плечами и замолчал, и его молчание было тяжелее любых слов.

Иван закрыл глаза и попытался восстановить ментальную связь — ту тонкую нить, которая соединяла его с Сократом на протяжении двух лет, с того самого вечера в заброшенном доме, когда мопс впервые заговорил у него в голове. Он звал, шептал мысленно, кричал, но в ответ была только пустота — глухая, холодная, как дно этого водохранилища. Иногда где‑то далеко, на грани слышимости, пробивался обрывок фразы, но он тонул в шуме, прежде чем Иван успевал разобрать слова.

— Он не отвечает, — сказал он вслух, и это прозвучало как приговор.

Пётр молчал. Время тянулось медленно — Иван потерял ему счёт. В погребе не было ни окон, ни часов, только зелёный свет, просачивающийся сквозь щели в полу, и этот свет пульсировал, как больной пульс, то усиливаясь, то затухая. Он несколько раз засыпал, но сон был поверхностным и снилась ему каждый раз Саяна. У нее было истощенное лицо и пересохшие губы, Иван бежал к ней со всей силы, но она отдалялась. Один раз сверху донёсся топот — много ног, тяжёлых, неживых — и голоса, которые обсуждали что‑то на непонятном языке, похожем на шорох гравия.

— Скоро, — сказал Пётр, прислушиваясь. — Они собираются на площади.

Через некоторое время дверь погреба отворилась. Двое домовых — коренастые, с красными глазами и длинными руками — спустились вниз и вытащили Ивана и Петра наружу. Иван не сопротивлялся — силы уходили куда-то, оставляя после себя лишь тупую, безразличную пустоту. Он даже не взглянул на Петра, когда их выволокли на свет — вернее, на то, что здесь называлось светом.

На площади собрались почти все обитатели затопленной деревни — сотни полупрозрачных, бледных фигур, стоящих плотными рядами. В центре возвышался перевёрнутый крест — чёрный, скрученный, похожий на старую корягу, и на его перекладинах болтались две верёвки с петлями. У подножия креста стоял Мокрый Фёдор — высокий, зеленокожий, с глазами-лужами, в которых отражалась не вода, а тьма. Рядом с ним — Сократ, всё ещё в

облике домового: лохматый, с горящими глазами, и на его морде не было ни страха, ни радости — только странное, каменное спокойствие.

— Живые люди осквернили наш мир, — провозгласил Мокрый Фёдор, и его голос прокатился по площади, как гром над водой. — Они затопили наши дома, наши поля, наши могилы. Они построили плотину, чтобы мы никогда не поднялись. Но теперь мы поднимемся! Сегодня мы покажем им, что такое наша сила! А эти двое — шпионы — будут первыми, кто испытает нашу власть.

Толпа загудела — негромко, тревожно, но никто не выступил вперёд, никто не закричал «не надо». Иван посмотрел на лица мертвецов: Егор, плотник, стоял в первом ряду, и его кулаки были сжаты, но он молчал. Илья, пастух, опустил голову. Анна, которая искала своего утонувшего сына, плакала — беззвучно, и её слёзы растворялись в воде, не достигая земли.

— Привяжите их к кресту, — приказал Мокрый Фёдор.

Домовые схватили Ивана и Петра, поволокли к кресту. Верёвки были грубыми, мокрыми, и они впивались в запястья, как змеи. Иван не сопротивлялся — сил не было, да и какой смысл? Сократ стоял в стороне, и его горящие глаза смотрели прямо на Ивана, но в них не было узнавания.

— Сократ! — крикнул Иван, в последний раз пытаясь пробить стену молчания. — Ты помнишь? Колбаса! Ковролин в гостинице! Хаски на набережной! Ты помнишь?

Сократ не ответил. Он даже не шелохнулся.

— Вздёрнуть их, — сказал Мокрый Фёдор, и голос его скрежетал, как ржавый гвоздь, который вбивают в доску.

Домовые потянули за верёвки, и верёвки натянулись, сдавив шеи. Иван почувствовал, как мир начинает расплываться — зелёный свет, лица мертвецов, перевёрнутый крест — всё пошло кругами, как вода в омуте. Он попытался вдохнуть, но не смог. Лёгкие горели, в ушах зашумело, и последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — Сократ, который шагнул вперёд.