— Послушайте меня, — сказал он, обращаясь ко всем троим. — Вы думаете, что живые забыли вас? Это не так. Есть книги — грустные, страшные, но они есть. Прощание с Матёрой, например, — там написано о затопленных деревнях, о людях, которые остались под водой. Ваши потомки — они не новые люди. Они переехали в города, живут в многоэтажках, работают в офисах, но они помнят. Может, не все, но некоторые. И они хотят, чтобы вы нашли покой. Разрушение плотины не даст вам покоя — оно убьёт вас окончательно. Домовые вас обманывают. Им нужны новые утопленники, а вам — свобода.

— Свобода? — переспросил Егор. — Какая свобода, если наши кости на дне?

— Я напишу книгу про вашу деревню, я напишу, кто здесь жил и издам ее для потомков – они будут вас помнить, в этом и суть истории – люди и события остаются в прошлом, чтобы пришли новые, молодые, — сказал Иван. — Если вы убьете их, вы убьете и себя, ведь они, потомки, и есть ваша жизнь. А вы помогите мне. Соберите всех. Я хочу сказать им правду.

Через час вся деревня собралась на площади — той самой, где Иван заметил карту водохранилища. Толпа была плотной, но тихой, и в этой тишине, кажется, даже рыбы замерли. Иван встал на пьедестал, где раньше стоял мужчина с пустыми глазницами, и заговорил:

— Я понимаю вашу злобу. Я понимаю, что вас затопили, что ваши могилы осквернили, что церквей больше нет, а кресты стоят вверх ногами. Но живые, которые сейчас живут наверху, — это ваши потомки. Не чужие, не враги — ваши правнуки и праправнуки. Они уехали в города не потому, что забыли вас, а потому, что в деревнях теперь негде жить. Но они помнят. У них есть книги, фильмы, песни о затопленных деревнях. Они ставят памятники, проводят обряды. Не все, но многие. А домовые вас дурачат. Их главарь, Мокрый Фёдор, хочет погубить мир, чтобы получить больше утопленников. Если плотина рухнет, вы умрёте по-настоящему — не перейдёте в другой мир, а рассыплетесь в прах. Он вам врёт. Не верьте ему.

Толпа зашумела, зашепталась, но тут из-за крайних домов вышли домовые — человек десять, а впереди них высокий, почти двухметровый, с кожей цвета гнилой зелени и глазами, похожими на две лужи стоячей воды. Рядом с ним шёл Сократ — но не тот Сократ, которого Иван знал. Мопс не смотрел на него, не отвечал на мысленные призывы, его горящие глаза были устремлены на Мокрого Фёдора, и на морде застыло выражение преданности.

— Арестовать их! — закричал Мокрый Фёдор, и его голос скрежетал, как ржавые цепи. — Этот чужак мутит народ! Он шпион! Он хочет, чтобы вы навсегда остались в этой трясине! Домовые, взять его!

Домовые бросились вперёд, и Сократ — первым. Он схватил Ивана за плечо своими длинными когтистыми пальцами и дёрнул назад, отбрасывая от пьедестала.

— Схватить их! — повторил Сократ — теперь вслух, голосом, который Иван никогда не слышал: низким, грубым, чужим. — Они готовят заговор против нашего вождя.

— Сократ? — прошептал Иван, но мопс не ответил. Ментальная связь оборвалась, и на том месте, где раньше жил тёплый, ворчливый голос, теперь была только пустота — холодная, глухая, как дно этого водохранилища.

— Ты предал меня, — сказал Иван, глядя в горящие глаза друга.

— Я двухдольный, — ответил Сократ, и его пасть искривилась в усмешке. — Я ничей.

Ивана и Петра схватили, поволокли к погребу, где уже была открыта чёрная дыра, пахнущая сыростью и тленом. Толпа мертвецов расступилась, пропуская их, но никто не заступился, никто не крикнул «отпустите». Только Егор, тот самый плотник, сжал кулаки, но промолчал, опустив голову.

— Завтра на рассвете казнь, — объявил Мокрый Фёдор, когда дверь погреба захлопнулась за Иваном и Петром, и щеколда заскрежетала. — Повесим их на перевёрнутом кресте. Пусть все видят, что бывает с теми, кто идёт против нашей воли. Иван рухнул на сырой земляной пол, прижимаясь спиной к холодной стене. Пётр сел рядом, молча, не говоря ни слова.

— Мы не выберемся, — сказал Иван. — Сократ… он… он ушёл к ним.

— Я говорил, он же домовой и это его народ, — ответил Пётр. — Но пока живы — есть надежда. Успокойся. Ночь длинная. Хотя имею ли я права тебя утешать, я же и так почти мертв, завтра просто закончится мое жалкое существование.

За толстыми стенами погреба всё ещё слышался гул голосов — собрание продолжалось. А где-то там, в темноте, блуждала Саяна, которая вела их сюда, и не знала, что они в ловушке, продолжала проводить ритуал и поддерживать их связь. Засыпая, Иван слышал только ее отдаленное бормотание и удары бубна и мысли о девушке согрели его.

Глава 19. Мокрый Фёдор

В погребе было темно и сыро. Земляной пол холодил спину, стены давили, и воздух здесь, под толщей воды, казался густым, как кисель, — его приходилось буквально проталкивать в лёгкие, и каждый вдох отдавался тупой болью в груди. Иван сидел, привалившись к бревенчатой стене, и слушал, как тишина давит на уши. Пётр устроился напротив, поджав колени к подбородку, и его бледное, с синеватым отливом лицо в зелёном полумраке казалось маской — красивой, античной, но пустой.

— Сколько мы здесь просидим? — спросил Иван, хотя сам не ждал ответа, просто чтобы услышать человеческий голос.