— Марта? — позвал он негромко, не заходя в дом, помня предупреждение Петра.

Пение оборвалось. Марта открыла глаза — чёрные, без белков, как у статуи, — и уставилась на Ивана.

— Живой, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. — Зачем пришёл? Меня утопили, и ты хочешь то же? Или ты из тех, кто ищет правду?

— Я ищу правду, — ответил Иван, не отступая, хотя холодок полз по спине. — Я знаю про тебя, с тобой обошлись несправедливо. Здесь готовится злодеяние, и совсем не мертвыми людьми, а теми, кого ты и при жизни могла чувствовать, нечистью. И среди них должен быть главный.

Марта усмехнулась — и её улыбка была страшнее любого крика.

— Главный? У них главный тот, кто забыл, кем был. Его зовут Мокрый Фёдор. Раньше он был домовым — обычным, чуть вредным, но не злым. А потом вода пришла, и он смешался с водяным. Теперь он ни человек, ни дух дома, ни хозяин реки — помесь, выродок. Он хочет погубить весь мир, чтобы получить больше утопленников, больше душ, которые будут подчиняться ему. Он подговаривает домовых, а те науськивают мертвецов, которые и так уже озлоблены тем, что их могилы осквернили. И ты, живой, теперь — его главная цель. Если он получит тебя, он сможет выйти наверх.

— Как я могу его остановить? — спросил Иван.

— Никак, — Марта покачала головой, и камень на верёвке стукнулся об пол с глухим, могильным звуком. — Ты уже в ловушке. Твой друг-двухдольный ушёл к ним, и скоро он вернётся другим. А тебя будут судить. Уходи, пока можешь.

Она закрыла глаза, и пение возобновилось — такое же жалобное, такое же тягучее, как плач по всему, что потеряно навсегда. Иван отступил от окна, и Пётр схватил его за рукав, оттащил от крыльца.

— Я же предупреждал, — прошептал он. — Марта опасна. Но она сказала правду о Фёдоре. Он — тот, кто всё затеял. И он хочет использовать тебя как заложника или как жертву, чтобы открыть проход между мирами.

Они пошли дальше, и вскоре на окраине деревни им встретилась банька — чёрная от времени, с покосившейся дверью. Из трубы валил пар, и в воздухе пахло берёзовым веником — странный, живой запах под водой, который резанул по ноздрям как насмешка.

Из бани вышел домовой — маленький, коренастый, с красными глазами, и поклонился Ивану.

— Проходи, гость, — сказал он слащавым голосом. — Помойся, отдохни. Дорога была долгой, чай, устал. У нас вода горячая, пар лёгкий.

— Спасибо, не хочу, — ответил Иван, хотя его мышцы гудели, а спина затекла от сна на сырой земле. Что‑то в этом приглашении было неправильное — слишком навязчивое, слишком ласковое, как у торговца, который пытается всучить тебе гнилой товар.

— Ну как знаешь, — домовой обиженно пожал плечами и скрылся обратно в клубах пара.

— Ты правильно сделал, что отказался, — тихо сказал Пётр. — Баня ихняя — ловушка. Попаришься — и не выйдешь, превратишься в такого же, как они. Привязанный к этому месту навечно.

Они прошли ещё немного, и возле покосившегося забора Иван увидел группу мертвецов — троих мужчин и одну женщину. Они не были полупрозрачными, как другие, а скорее матовыми, как старое зеркало, в которое долго не смотрелись. Женщина держала в руках выцветшую фотографию, на которой была изображена сама — молодая, в белом платке, с младенцем на руках.

— Вы были жителями этой деревни? — спросил Иван, подходя ближе.

— Были, — ответил один из мужчин, высокий, с длинной бородой. — Меня звали Егор. Я плотничал, строил эти дома. Все до единого. А теперь они стоят под водой, и я стою под водой, а наверху — мои правнуки, которых я никогда не увижу. Их могилы? — он горько усмехнулся. — Затопили, конечно. На кладбище теперь рыбы плавают. А кресты с могил — их выдернули, перевернули вверх ногами и воткнули обратно в дно, как дьявольские указатели. Говорят, это для порядка, чтобы никто не заблудился. А по-моему — это кощунство.

— А вы кем были? — спросил Иван второго мужчину, который молчал и смотрел в землю.

— Я, значит, был пастухом, — ответил тот, не поднимая головы. — Звали меня Илья. Пастух, дурной человек, любил выпить. Но детей не обижал, скотину не мучил. А после смерти меня сюда — и всё, забыли. Церкви нет, батюшка утонул, исповедоваться некому. Так и живу — ни богу, ни чёрту. Гоняю косяки рыб, да коров хлебом кормлю.

— А вы? — Иван повернулся к женщине.

— Анна, — сказала она, не отрывая взгляда от фотографии. — У меня было трое детей. Двое выжили, уехали в город, а третий утонул здесь, в реке, за год до затопления. Я каждый день прихожу на то место, где он утонул, и жду. Может, встречу. Но он не приходит. Говорят, он перешёл на ту сторону, потому что был некрещёный. А я не знаю.

Иван выслушал их, чувствуя, как тяжело становится на душе.