В Абакан они вернулись на рассвете, когда небо на востоке только начинало розоветь, а фонари на проспектах ещё не погасли. Иван чувствовал, как гудит каждая мышца — сказались бессонная ночь, тряска по просёлкам и то странное напряжение, которое всегда сопровождало магическую работу. Сократ, обычно бодрый в любое время суток, спал на пассажирском сиденье, свернувшись калачиком, и лишь изредка вздыхал во сне. Квока, устроившись рядом, тихо кудахтала, но без прежней паники — похоже, курица привыкла к автомобильным покачиваниям.

Бабушка Зина уже встала и возилась в огороде, когда Иван завёл машину во двор. Услышав, что Иван оставляет ей Квоку, она только покачала головой и сказала: «Ну, живность так живность. Будет яйца нести — хорошо, не будет — тоже ладно. У нас Федя любит птиц». Сократ, услышав про Федю, встрепенулся и ментально поздоровался с домовым, который уже вылез из своей печной ниши и с интересом разглядывал новую обитательницу двора. «Федя говорит, что курица странная, — перевёл Сократ. — Но добрая. И пахнет вкусно. В целом он рад, что она будет с ним жить».

— Не есть, — строго сказал Иван. — Нести яйца.

«Да он понял. Просто констатация факта».

В комнате пахло пирогами — бабушка Зина, видимо, уже испекла что-то к завтраку. Иван, даже не снимая куртки, рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений.

Проснулся он около полудня от того, что Сократ тыкал его мокрым носом в щёку. «Вставай, лежебока. Я уже съел свои оладьи, а ты проспал всё на свете. И вообще, мы тут с Федей обсуждали ритуал на горе Куня, а ты дрыхнешь без задних лап». Иван с трудом разлепил глаза, потянулся, хрустнув позвоночником, и сел на кровати. За окном уже вовсю светило солнце, заливая маленькую комнату золотистым светом, и откуда-то с кухни доносился запах свежезаваренного чая с чабрецом.

После завтрака (гречневая каша с молоком для Сократа — бабушка Зина таки сварила, умилённая жалобными глазами мопса, и чёрный хлеб с маслом для Ивана) он достал свои тетради и разложил на столе бумаги, которые успел скопировать в архиве до того, как Саяна его выгнала. Копии были неполными, сделанными на телефон на ходу, но кое-что разобрать удалось. Особенно его заинтересовал один фрагмент — описание обряда вызова Каменного Хозяина горы Куня, записанное ссыльным этнографом в конце XIX века.

«Для призыва духа горы надлежит взять три камня, — гласила запись корявым, но разборчивым почерком. — Первый — с перекрёстка дорог, где сходятся людские пути. Второй — из сухого русла реки, воды в которой не было сто лет. Третий — с места, где человек впервые услышал голос того, кого нет. Идти к горе нужно на рассвете, встать лицом к востоку, положить камни у подножия большого камня-жертвенника и произнести слова, которые я здесь записал со слов хакасского шамана. Слова эти — на древнем наречии, и без веры в сердце они не подействуют». Иван перечитал трижды, потом подчеркнул строчку про третий камень — с места, где человек впервые услышал голос того, кого нет. Он вспомнил своё первое столкновение с нечистью, ту женщину в белом у обочины, которая исчезла, когда Сократ залаял. Или тот шёпот в избе лесников, который он принял за ветер. Или — может быть — голоса на набережной Абакана, которые он слышал совсем недавно. Подойдёт ли это? Он не знал.

Сократ залез на стол, прошёлся по бумагам, оставляя мелкие отпечатки лап, и ментально заметил: «Слушай, а третий камень — это мы можем прямо на набережной взять, где ты говорил, что воду слышал. Вода же тоже голос того, кого нет. Или нет?».

— Может быть, — ответил Иван, чеша мопса за ухом. — Но сначала нужно точно понять, что это за голоса. И почему они становятся громче.

Он отложил тетради и решил прогуляться до набережной — заодно и камень подобрать, и проверить, не покажется ли ему шёпот снова. Сократ увязался следом, на этот раз без рюкзака, просто рядом, на поводке (для вида, чтобы не ругались прохожие). Солнце уже сходило с зенита, и длинные тени от тополей ложились на асфальт, делая город похожим на чёрно-белую гравюру. Иван шёл не спеша, наслаждаясь теплом и тем, что хотя бы сегодня не нужно никого бояться, ни с кем сражаться, никого вызывать.

На набережной было людно — выходной день, люди гуляли семьями, дети кормили уток, продавцы мороженого зазывали прохожих. Иван купил себе эскимо, Сократу — маленькую порцию пломбира в вафельном стаканчике (мопс съел с достоинством, облизывая стаканчик и ментально комментируя, что «это полезно для горла»). Они вышли к тому самому месту, где вода, казалось, говорила с ним в прошлый раз. Иван сел на лавочку, сделал вид, что смотрит на деревья, а сам прислушался.

Сначала ничего. Потом — далёкий шум волн, хотя Енисей был спокоен. Потом — шёпот. Неразборчивый, но уже не такой злой, как в прошлый раз. Скорее взволнованный, нетерпеливый. Иван напряг слух, стараясь уловить слова. Отдельные фразы выныривали из шума, как обломки корабля из тумана: «ждём», «скоро», «они не знают», «плотина треснет». А потом — отчётливо, громко, так, что Иван вздрогнул: «Иван… Иди к нам…».

«Ты слышал?» — спросил он у Сократа.

«Что-то слышал, — мопс насторожил уши, его хвост замер. — Не слова, а так… вибрацию. Как будто кто-то зовёт. Но я не разбираю. А ты разобрал?»

— Меня по имени назвали, опять, — тихо сказал Иван. — По имени. Значит, они знают, кто я.

Он поднялся, подошёл к самому краю набережной, нагнулся и подобрал с земли небольшой, гладкий, обкатанный водой камешек — серый, с белыми прожилками. Положил в карман. Третий камень для ритуала теперь был у него. Обратно шли молча. Сократ иногда косился на Ивана, но не задавал вопросов — чувствовал, что хозяин погружён в свои мысли. В гостинице (точнее, в комнате у бабушки Зины) Иван сразу лёг спать, даже не поужинав. Сократ, поворчав про «несоблюдение режима питания», устроился у него под боком и тоже закрыл глаза. Ночь пришла быстро. Иван провалился в сон — тяжёлый, липкий, полный образов.