Вдруг музыка смолкла, а гирлянды погасли. В тишине степь задышала полной грудью — ветер принёс запах полыни. И тогда Иван зарычал. Не просто зарычал, а издал такой звук — низкий, гортанный, идущий из самой глубины диафрагмы, — что у него самого по коже побежали мурашки. Он усилил его голосом, сотканным из страха и злобы, и звук разлился над поляной, как масло по воде.

Ребята замерли. Кто-то включил фонарик на телефоне, луч заметался по кустам, выхватывая то пустую палатку, то мангал с дымящимися углями, то кучу пустых бутылок. В этот момент Сократ начал свою работу — он сосредоточился и ударил по ментальному полю отдыхающих, как кулаком по столу. Один из парней схватился за горло — лицо его побагровело, начали вылазить из орбит, он захрипел, как будто кто-то невидимый сжал его трахею. Другой упал на колени, давясь и кашляя, третий стал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Девушки закричали — высоко, истерично, и крики эти потонули в новом порыве ветра.

И тут ветер принёс кровавые перья. Белые, серые, чёрные, мелкие и крупные, они кружились в свете фонарей, как снег или пепел, липли к потным лицам, к волосам, к одежде – оставляя красные следы. А потом кто-то закричал снова, потому что на месте, где стояла курица, осталось только кровавое пятно и кучка перьев, и из-под перьев слышалось утробное чавканье, хруст и бульканье.

— Господи, это медведь! — заорал один. — Бешеный медведь! Он её сожрал! Уходим, уходим отсюда!

Поднялась паника. Все бросились собирать вещи, расталкивая друг друга, хватая палатки, сумки, остатки еды, обувь, которая валялась где попало. Кто-то уронил колонку, и она заиграла снова, но её тут же затоптали, и музыка захлебнулась, перешла в хрип и треск. Через пять минут стоянка опустела — машины одна за другой вылетали на трассу, разгоняясь так, будто за ними гнались черти, и их красные фонари таяли в ночной степи как капли крови.

Иван, Сократ и Квока (живая, здоровая, немного взъерошенная, но совершенно целая) вышли из кустов. Мопс нёс курицу в зубах очень осторожно, стараясь не причинить боль, и на его морде читалось облегчение. «Ты не убил её, — констатировал он, аккуратно опуская Квоку на траву. — Я уже начал сомневаться, не злодей ли ты. А ты молодец. Кровь разбрызгал заранее, перья раскидал, а Квока просто убежала в темноту, и они не заметили, что она живая».

— Именно, — ответил Иван, убирая окровавленную простыню в пакет. — Яйца будем есть, а не курицу. А чавканье — это ты им ментально представил, да?

«Да, пришлось постараться. Они такие внушаемые, эти люди. Особенно когда пьяные и испуганные. Я им показал, как медведь рвёт курицу, разбрасывает внутренности и облизывает лапу. Знаешь, они так смешно задыхались — я чуть не рассмеялся в голос, но вовремя сдержался».

Чтобы никто не вернулся — а вдруг самые храбрые одумаются и приедут обратно, — Иван достал из рюкзака табличку, которую приготовил заранее из куска фанеры и маркера:

«Внимание! На данном участке обнаружен повышенный уровень радиоактивного урана, опасный для мужского здоровья. Рекомендуем избегать длительного пребывания. Руководство заповедника».

Он прикрепил её скотчем к ближайшему дереву, на видном месте, и даже повесил рядом красную тряпку для убедительности.

Духи степи явились почти сразу — ветер закружил перекати-поле, сухие колючие шары заплясали в воздухе, и их голоса зазвучали в ночи, тихие, благодарные, похожие на шорох травы.

«Ты сделал это, Иван. Они уехали. Мы чувствуем — больше не вернутся на это место. На других пусть отдыхают, а это важное для нас, священное. Спасибо от всех нас, от маленьких и больших, от быстрых и медленных. Мы поговорим с Каменным Хозяином. Он тебя примет. И, может быть, даже не убьёт сразу, если ты будешь вежлив».

Последняя фраза прозвучала двусмысленно, но Иван решил не уточнять — он просто поклонился, прижал руку к груди и сказал:

— Благодарю. Дальше я сам.

Они сели в машину. Квоку устроили в лапах у Сократа, и курица, утомлённая приключениями, задремала, мелко подрагивая крыльями и прижимаясь к тёплому собачьему боку. Иван завёл двигатель, включил дальний свет и выехал на трассу.

— В Абакан, — сказал он, чувствуя, как напряжение отпускает, а вместе с ним приходит усталость. — Отсыпаться. Завтра — готовиться к встрече с Каменным Хозяином. А послезавтра — идти в гору.

«А курица?» — спросил Сократ, облизывая пернатую голову Квоки.

— Курица останется у бабы Зины. Будет нести яйца. Федя будет рад, у него появится живая душа во дворе.

«А если она запоёт? Курицы ведь не поют?» — удивился Сократ.

— Некоторые поют. Петухи, например. Но это не наш случай, — усмехнулся Иван.

Сократ с облегчением вздохнул и уткнулся носом в тёплый птичий бок. Степь мерно качалась за окном, и лунный свет серебрил ковыль, превращая его в бескрайнее море. Иван снова услышал шёпот воды — далёкий, настойчивый. Так это оставлять больше было нельзя, но он подумает об этом уже после встречи с каменным хозяином.

Глава 15. Голоса умножаются