Сократ, сидевший до этого тихо, насторожив уши, вдруг встрял: «А если они не испугаются? Они же пьяные, им море по колено, и в темноте они храбрее, чем при свете дня». Голоса засмеялись — сухо, трескуче, как перекати-поле на ветру, как сухая трава под ногами. «Тогда придумай что-нибудь пострашнее. Ты же не простой пёс? Мы видим, что ты двухдольный, что в тебе живёт домовой. Это редкость. Используй это». Сократ гордо фыркнул, но промолчал, только прижался к ноге Ивана, показывая, что он здесь главный по части устрашения.

— Хорошо, — согласился Иван. — Мы справимся. Ждите.

Голоса стихли, камень растворился в воздухе, оставив после себя только запах сухой травы и далёкой воды, а на том месте, где стояла плошка с молоком, не осталось ничего — ни капли, ни следа, только сухая, выжженная поверхность. Молоко исчезло, хлеб тоже, даже тополиный пух куда-то улетел. Подношение было принято и это было хорошим знаком.

По пути обратно Иван заехал на местную птицефабрику — серое, бетонное здание на окраине какого-то посёлка, с запахом помёта и пыли. Сторож — пожилой хакас в телогрейке и резиновых сапогах — долго смотрел на него подозрительно, крутил в руках две тысячерублевых купюры, но в конце концов ушел на фабрику и вернулся с мешком перьев (белых, серых, чёрных, мелких и крупных, которые, казалось, ещё хранили тепло птичьих тел) и одной живой курицей — рябой, беспокойной, с глупыми круглыми глазами. Курица, которую Сократ тут же окрестил Квокой (потому что она квохтала и вертела головой, словно хотела что-то сказать), сидела на заднем сиденье и опасливо выглядывала из картонной коробки, иногда испуганно взмахивала крыльями и издавала странные звуки, похожие на вопрос.

Сократ устроился рядом, высунув язык, и смотрел на неё с неожиданной нежностью. «Квочка, — ментально сказал он. — Квочка-Квока. Ты не бойся, мы тебя не съедим. Ты будешь наша союзница, правда, Ваня?» — «Правда», — подтвердил Иван, выруливая на трассу. Сократ лизнул курицу в клюв, и та, немного успокоившись, сложила голову на его пушистую спину и прикрыла глаза.

Потом был рынок. Иван купил бутылку говяжьей крови — тёмной, густой, в стеклянной таре, от которой веяло холодом и чем-то неживым. Продавец на мясном ряду, пожилая женщина с красными от холодильника руками, долго не понимала, зачем ему это, но деньги взяла, только перекрестилась украдкой. Сократ смотрел на бутылку с ужасом и восхищением: «Ты точно не злодей? У нас тут никакой чёрной мессы не будет? Потому что, если ты задумал кровавую оргию, я пас. Я двухдольный, но совесть у меня есть».

— Не будет, — заверил его Иван, пряча бутылку в рюкзак. — Сейчас все тебе расскажу.

В Абакан они вернулись к обеду, когда солнце стояло в зените и город плавился от жары. Курицу Квоку временно поселили в маленьком загоне во дворе бабушки Зины — она отнеслась к этому философски, покормила птицу пшеном. Иван и Сократ отправились гулять по набережной, чтобы докупить недостающее для их плана. Шли медленно, отдыхая после насыщенного утра, и Сократ даже попросил купить себе эскимо «Славица» и с наслаждением его съел, назло диете – сегодня красивые псицы его не особенно интересовали, впереди было важное дело.

«Жиииииииивы. Ивааааааан»

И снова вода заговорила. На этот раз Иван шёл ближе к перилам, и шёпот был отчётливее, злее, настойчивее – он угадывал в нем свое имя. В нём не было прежней игривости и хихиканья — только глухая, подземная злоба, как будто вода копила обиду века. Голосов было несколько, и они переговаривались на странном, гортанном языке, иногда вставляя русские слова, которые вырвались из шёпота, как осколки: «плотина», «город», «скоро», «наша очередь». И снова — хихиканье, но теперь не детское, а старческое, скрипучее, как половица в заброшенном доме. Иван остановился, вглядываясь в воду. Ничего. Только рябь от ветра, только чайки, кружащие над Енисеем, только длинные тени от тополей, падающие на асфальт.

«Иван? — Сократ насторожил уши. — Что там?»

— Ничего, — ответил он, хотя в душе уже поселился холодок. — Показалось.

Вечером они погрузили в машину мешок с перьями, бутылку крови, Квоку в коробке. Сократ нервничал, покусывал лапу, но старался не подавать виду. До озера Беле ехали несколько часов, потом Иван оставил машину на обочине в полукилометре от стоянки, за поворотом, и пошёл пешком, не включая света — проклятие давало ему странную способность видеть в темноте почти как днём, только мир становился чёрно-белым, лишённым красок, но отчётливым, как негатив.

Отдыхающих было человек двадцать — молодые парни и девушки, шумные, пьяные, одетые в яркое, как попугаи, с гирляндами на батарейках, которые мигали и переливались в темноте. Они жарили мясо на мангалах, пили пиво из пластиковых стаканчиков, а из колонки на полную мощность гремело «туц-туц-туц» — ритмичный, механический звук, от которого вибрировала земля и у Ивана начинала болеть голова. Отдыхающие смеялись, кричали, кто-то плескался в воде, несмотря на холодную ночь, кто-то уже спал в палатке. Вибрация от музыки, казалось, шла по самой степи, заставляя камни дрожать и духов — если они здесь еще остались — сжиматься в комок.

Иван пригнулся в кустах, достал из рюкзака перья и кровь. Он быстро разбросал перья по поляне: одни прилипли к жирной траве, другие повисли на кустах, третьи упали прямо в золу от костра, который тут когда-то разводили. Затем тихонько выпустил Квоку из коробки, шепнув ей: «Беги к ним, только не бойся».

Курица, вывалившись в темноту, растерянно заквохтала и, повинуясь инстинкту, побежала на свет, туда, где горели мангалы и мигали гирлянды. Ребята заметили её, и музыка внезапно смолкла. «Гляньте, курица!» — закричал кто-то. «Откуда тут курица? Может, с фермы сбежала?» — «А может, это знак?» — «Какой знак, это просто курица, идите на хер». Все засмеялись, начали ловить её, шутить про шашлык и курицу-гриль. Кто-то схватил Квоку за хвост, но она вырвалась, кудахча и размахивая крыльями.