Через час они уже ехали по просёлочной дороге в сторону степи. Место, которое порекомендовал Федя — домовой бабушки Зины, оказавшийся неожиданно словоохотливым и осведомлённым в вопросах местной нечисти, — находилось недалеко от Боярской писаницы, того самого древнего святилища, где хакасы веками выбивали на скалах изображения горных козлов, оленей, всадников и шаманов с бубнами. Иван видел указатель на повороте: «Бояры — 3 км» — но свернул раньше, туда, где курганов было больше, а воздух казался плотнее, тяжелее, словно сама земля дышала древностью и не пускала чужаков без спросу.

Степь здесь была особенной, не такой, как на подъезде к Абакану. Она не была плоской — холмы перетекали в холмы, покрытые ковылём, который на ветру переливался серебристо-серым, будто море в лунную ночь. Местами из травы торчали каменные бабы — грубые, выветренные изваяния древних воинов, глядящие на восток пустыми глазницами. Пахло полынью, чабрецом и нагретой за день землёй, и в этом запахе было что-то забытое, первозданное, не тронутое ни асфальтом, ни бетоном. Иван остановил машину у невысокого кургана, поросшего сухой, колючей травой, и вышел, щурясь от яркого солнца, которое уже поднялось над горизонтом и золотило верхушки холмов.

Сократ выпрыгнул следом, чихнул от попавшей в нос пыльцы и сказал: «Тут пахнет… старым. Очень старым. И нечистью, но не злой. Просто чужой. Федя говорил, здесь духи — не наши, не сибирские. Они как ветер: есть, но не видно. А ещё они говорят на таком языке, что я не всё понимаю. Будешь переводить?»

— Постараюсь, — ответил Иван, доставая из рюкзака подношения: плошку из глины, купленную на рынке, молоко (свежее, бабушка Зина дала из своих запасов, перелив в стеклянную банку), горсть монет — блестящих, сувенирных, которые он возил с собой для таких случаев, кусок чёрного хлеба, а ещё горсть тополиного пуха, привезённого из Красноярска, как память о своей последней победе над нечистью. Он выбрал плоский камень у подножия кургана — старый, тёмный, со следами копоти и засохшего молока, явно использовавшийся веками для подношений и жертвоприношений. На ощупь камень был тёплым, хотя солнце уже начинало припекать, и в его поверхности угадывались мелкие трещины, похожие на морщины.

Иван расстелил на камне чистую тряпицу, поставил плошку, налил молока — белого, жирного, пахнущего коровой и сеном, — разложил монеты крестом, сверху положил хлеб, а вокруг рассыпал тополиный пух, который тут же подхватил ветер и закружил в воздухе. Затем выпрямился, прижал ладонь к тёплому камню, чувствуя, как под пальцами пульсирует слабая, едва уловимая вибрация, и начал читать заговор, выученный по старым тетрадям, на том древнем наречии, которое сам понимал с трудом, но которое звучало весомо и торжественно, как звон большого колокола в ночи. Слова лились плавно, с долгими паузами, и ветер, казалось, притих, чтобы не мешать. Даже кузнечики перестали стрекотать, и воцарилась такая тишина, что Иван слышал, как стучит его собственное сердце — глухо, тревожно.

Сначала ничего не происходило. Потом трава вокруг камня начала шевелиться без ветра — не хаотично, а кругами, будто кто-то невидимый водил по ней рукой, вычерчивая древние знаки. Воздух стал холодным, так холодным, что у Ивана перехватило дыхание, и он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Из ниоткуда послышались голоса — шёпотки, писк, иногда хихиканье, похожее на звон колокольчиков или на треск сухого валежника в костре. Они сливались в общий неразборчивый гул, но постепенно из этого гула начали вырисовываться отдельные фразы.

И существа появились. Они не имели чёткой формы — сейчас они походили на перекати-поле: сухие, колючие шары, катящиеся по степи, оставляющие за собой лишь шелест, через секунду — на ветер, который кружил в одном месте, вздымая пыль и сухую траву, потом — на силуэты животных, нарисованных на скалах Бояр: горные козлы с длинными рогами, олени с ветвистыми венцами, волки, стремительные и неуловимые. Они перебивали друг друга, говорили наперебой, и их голоса звучали как шелест травы, как шорох песка, как далёкий гром на горизонте.

«Кто звал?» — «Чужой? Пахнет железом и дорогой, пахнет городом и дымом» — «А это кто с ним? Двухдольный? Редко, редко, совсем редко. Когда мы последний раз видели двухдольного? При царе Горохе?» — «Тише, тише, я главный спрошу. Не мешайте, а то он обидится и уйдёт» — «А мы и не мешаем, мы просто интересуемся» — «Ты всегда интересуешься не вовремя».

Один голос, более низкий и требовательный. К этому голосу примыкали остальные, многоголосье сливалось в хор, визуально фигура тоже разрасталась. Сначала она была похожа на множество перекати-поле, собравшихся в одну кучу, затем они уплотнились в высокий каменный столб с горящими глазами, который навис над Иваном:

«Ты кто такой, чужая кровь? Зачем тревожишь наши земли? У нас и без тебя забот полно — туристы мусорят, ветер стихии путает, а тут ещё ты со своим молоком и хлебом».

— Я Иван, историк из Красноярска, — ответил он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжималось от страха и восторга – такой трансформации он еще никогда не видел. — Пришёл просить помощи. Мне нужно добраться до Каменного Хозяина на горе Куня, но я знаю, что он может убить чужака. Мне нужен проводник или заступник.

Существа в каменном столбе зашевелились, зашушукались, и в их шёпоте послышалось удивление, даже некоторое уважение. Они некоторое время спорили, затем главный голос из камня продолжил:

«Мы можем поговорить с Хозяином. Он нас слушает, потому что мы — его глаза и уши в степи, его пальцы, его дыхание. Но услуга за услугу, Иван из Красноярска. Ты должен сделать для нас одно дело. Озеро Беле — священное место, место силы, там наши предки веками проводили обряды. Там вода солёная, как слёзы, и ветер поёт так, что за душу берёт. А теперь что? Сделали купальную зону, поставили мангалы, бетонные блоки, натянули тенты, и каждые выходные приезжают шумные компании. Они пьют, орут свои странные песни, мусорят, жгут покрышки, пугают наших сородичей. Раньше хотя бы пели что-то понятное: "Забирай меня скорей, увози за сто морей" — тут хоть руководство к действию, или "Я свободен" — эту, конечно, пели ребята вонючие и длинноволосые, не поймёшь, где баба, где парень, но они хотя бы убирали за собой мусор и костры правильно тушили. А ещё Цоя на гитаре играли. Про "Пачку сигарет" или "Звезду по имени Солнце". Он нам нравился, этот Цой, он был настоящий. А теперь? Какой-то "туц-туц-туц, сикс-сэвэн-туц-туц". И так громко, что вибрация по всей степи идёт, камни дрожат, а мы вместе с ними. Мы не можем их прогнать — наша сила кончается на берегу, там граница, где вода встречается с землёй. А ты можешь. Выгони их, Иван. Мы даём тебе три дня. Если не справишься — не обессудь, Хозяин тебя не примет, и мы тебя не защитим».