На набережной, у слияния Енисея и Абакана, где вода казалась почти чёрной и гладкой, как зеркало, Сократ увидел ЕЁ. Рыжая хаски с голубыми глазами – настоящая красавица, с белой грудкой и пушистым хвостом, который она носила, как знамя. Собака стояла у перил, смотрела на воду и не обращала ни малейшего внимания на свою хозяйку, высокую блондинку в спортивном костюме, которая увлечённо болтала по телефону. Сократ замер как вкопанный, и Иван почувствовал, как по ментальной связи разливается волна такого чистого, такого всепоглощающего восторга, что ему стало почти неловко. «Иван, – ментально прошептал мопс, – Иван, не оборачивайся резко. Но там… Она». Иван и так видел, но спросил для приличия: кто? «Красавица. Хаски. Смотри, какая стать, какая шерсть, какие глаза… Это любовь с первого взгляда».

Мопс приосанился, подобрал живот (насколько это было возможно для его комплекции) и медленно, с достоинством, словно генерал на параде, начал к ней приближаться. Он шёл боком, припадая на передние лапы, пытаясь изобразить игривого щенка – задача для двенадцатикилограммового мопса с короткими лапами и круглым брюхом почти непосильная, но Сократ старался изо всех сил. «Я красив, – транслировал он в пространство. – Я загадочен. Я – философ». Хаски даже не взглянула на него – она продолжала смотреть на воду, и её голубые глаза отражали огни противоположного берега.

Сократ подошёл вплотную, подпрыгнул и лизнул её в нос. Хаски лениво повернула голову, посмотрела на него своими ледяными глазами, потом перевела взгляд на хозяйку и обратно на мопса – с явным вопросом: «И что за колобок?». Хозяйка, заметив сцену, рассмеялась и спросила у Ивана:

Ой, какой смешной! Ваш?

Иван вздохнул и ответил, что его.

Извините, он обычно не такой навязчивый.

«Я не навязчивый, я настойчивый, – поправил Сократ, пытаясь заглянуть хаски в глаза. Что было довольно трудно, учитывая разницу в росте. – Сладкая, ты даже не представляешь, какой я умный. Я такси вызываю, я двери открываю, я колбасу отличаю от ветчины. А ещё я – двухдольный».

Хаски чихнула прямо на Сократа, демонстративно отвернулась и потянула хозяйку к кустам, явно давая понять, что этот коротколапый ухажёр ей не интересен. «Подожди! – Сократ рванул следом, но Иван вовремя схватил его за шкирку. – Ты что делаешь?! Она уходит! Это любовь всей моей жизни!» Иван напомнил, что любовью всей жизни ещё вчера была такса на заправке, а позавчера – бассет-хаунд на Красноярской набережной, но Сократ только обиженно сопел и твердил про свою нелегкую судьбу. Хаски скрылась за поворотом, и мопс понуро побрёл к лавочке, лёг под неё и затих, иногда издавая ментальные вздохи.

— Она мопсов не любит, – резюмировал Иван. – Бывает. Идём чебуреки есть.

«Не хочу чебуреки. Хочу её».

— Чебуреки вкуснее.

«Ты вообще не романтик. С нашей работой собачьей никакой личной жизни».

Мопс брёл понуро, печально смотря на асфальт прямо перед собой и свесив щеки. Иван иногда думал, а зачем мопсам такая складчатая шея? Ведь обычно она служит защитой для шеи у бойцовских собак. А тут защита от чего? От объятий восторженных детей? Сократ по-прежнему молчал, не реагируя даже на такие интересные мысли хозяина. Однако, когда Иван принёс с лотка два чебурека с мясом и один с сыром, он всё-таки съел свой и признал, что чебуреки «почти как колбаса, но с хрустом». К концу прогулки мопс повеселел и даже начал строить глазки проходящей мимо болонке, но Иван увёл его домой – завтра предстоял ранний подъём в архив, да и второго отказа от дамы кавалер уже мог не пережить.

Ночью в доме было уютно и тихо, пахло пирогами и сушёными травами, которые бабушка Зина развесила над печкой, а тяжёлое одеяло так придавило Ивана, что он почти сразу стал засыпать. Сократ свернулся калачиком у него под боком, иногда вздыхая во сне, и Иван провалился в глубокий сон без сновидений – впервые за много дней.

Утром, позавтракав оладьями (Сократ съел шесть, Иван – три), он собрался в Национальный архив Хакасии. Мопс, который обычно требовал, чтобы его брали в рюкзак, на этот раз остался у бабушки Зины. «Я побуду с Федей, – пояснил он. – Мы не договорили. У него целая история про местных духов, очень полезно. А ты иди, документы смотри. Только не просиживай штаны». Иван погладил его за ухом и вышел.

Архив оказался старинным зданием в центре, с колоннами и высокими потолками, где эхо разносило каждый шаг. Внутри было тихо, пахло старыми бумагами и пылью, и эта тишина казалась почти священной. На входе сидел пожилой секретарь – лысый, в очках, с рассеянным взглядом, который смотрел сквозь посетителей, а не на них. Иван предъявил запрос на тему «Мифы и легенды Хакасии, культовые места, духи-хранители», и секретарь молча махнул рукой в сторону читального зала, ни о чём не спрашивая.

Иван прошёл, выбрал стол у окна, разложил бумаги. В зале никого не было, только солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна и ложились на паркет золотыми прямоугольниками. Он углубился в чтение – древние сказания о горе Куня, о шаманах, которые поднимались на неё, чтобы говорить с духами, о хозяине воды, которого задабривали серебряными монетами, о мелких духах степи, называемых «хубу», которые могли выполнять поручения, если их правильно попросить. В одной из статей конца XX века, он нашёл странную запись, сделанную карандашом между строк: «…под водой, в затопленных деревнях, живут те, кто не хочет умирать. Они смеются, когда надо плакать, и плачут, когда надо смеяться. И ждут своего часа, чтобы вернуться». И как-то жутко ему стало от нее. Но решил, что это просто забавная шутка. Он уже начал делать выписки в тетрадь, когда почувствовал на себе чужой взгляд – тяжелый, давящий, словно кто-то рассматривал его не как человека, а как экспонат под микроскопом. Он поднял голову и увидел девушку за стойкой регистрации, которую не заметил с первого раза. Невысокая, с чёрными гладко зачёсанными волосами, в скромном тёмном платье, с бледным лицом и глазами, которые смотрели немигающе – чёрными, глубокими, жуткими.