— Шерсть блестит, — заметил Иван.
«Заткнись, — ответил мопс с набитым ртом. — И не смотри. Колбаса, конечно, лучше, но это… полезно. Ветеринар сказал».
Иван выбросил окровавленный платок в мусорный контейнер, сел за руль. Завёл двигатель. Впереди была степь, горы и, может быть, последний шанс снять проклятие. Он нажал на газ.
«Главное, чтобы в Хакасии нас не ждали какие-нибудь новые твари», — ментально добавил Сократ, облизываясь.
— Не каркай, — ответил Иван и улыбнулся.
Глава 13. Абакан, чебуреки и странная секретарша
Красная «Киа» въехала в Абакан к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту и длинные тени от тополей ложились на широкие проспекты. Памятник на въезде – величественную женщину, возводящую руки к небу, в народе прозвали Лариса. Иван сначала удивлялся, а потом ему объяснили, что это в честь председателя горисполкопа Ларисы Орешниковой, которая руководила городом в еще в 1980-е. Он вообще заметил, что чем меньше и душевнее город, тем лучше там помнят и чтят советское наследие.
Иван чувствовал усталость после долгой дороги, но проклятие отступило, и это бодрило его и каждый раз радовало как в первый раз. Как только они пересекли границу Хакассии, кашель прекратился, и дышать стало легче, словно кто-то невидимый ослабил удавку на его шее. Степь расстилалась вокруг бескрайним жёлто-зелёным морем, и Иван поймал себя на мысли, что испытывает неожиданный восторг – простор, свобода, небо до самого горизонта, ни одного здания, ни одной вышки сотовой связи. Он даже притормозил на обочине, чтобы выйти из машины и постоять минуту, вдыхая полынный ветер, который пах травами и древностью. Сократ, напротив, всю дорогу ворчал, что «эти хакасские степи плохо пахнут». «Здесь нечисть какая-то чужая, – ментально ныл он, устроившись на пассажирском сиденье и поджав лапу. – Не наша, не сибирская. Я её не понимаю, и она меня не понимает. И вообще, она колбасой не пахнет, а чем-то кислым, похожим на старые грибы». Иван терпеливо объяснял, что это ковыль и полынь, но мопс стоял на своём.
— Вот и договоримся с ними, накормим, – ответил Иван, сворачивая к окраине, где по объявлению нашёл комнату в старом доме.
Сократ, увидев обшарпанный фасад с облупившейся краской и покосившийся забор, тут же закатил мысленный скандал: «И это вместо нормальной гостиницы? А где ковролин? Где кондиционер? Где room-service? Мы что, нищие?» Но Иван коротко отрезал, что денег нет, и потом, бабушка, сдающая комнату, обещала любить собак. «Любит собак? – Сократ насторожил уши. – А меня она полюбит? Я ведь не обычная собака, я – личность». — Проверим, – усмехнулся Иван и пошёл знакомиться.
Хозяйка, бабушка Зина, оказалась маленькой сухонькой старушкой в цветастом платке, с добрыми, слегка слезящимися глазами, морщинистыми руками и голосом, который скрипел, как несмазанная дверь, но при этом почему-то успокаивал. Увидев Сократа, она всплеснула руками:
«Ой, карапузик-то какой! Настоящий карапузик!» – и потрепала мопса за ухо. Сократ, к изумлению Ивана, не только не огрызнулся мысленно, но и прижался к её ноге, выражая счастье, и даже вильнул жирным хвостиком несколько раз. «Хорошая бабушка, – восхитился он ментально. – И своего домового не обижает. Его Федя зовут. Мы уже познакомились».
Иван прислушался к своим ощущениям – в углах комнаты действительно угадывалось присутствие: тёплое, не злое, что-то вроде старого кота, который дремлет на печи и не обращает внимания на гостей. Домовой Федя, похоже, именно так и выглядел в воображении Ивана – маленький, лохматый, сонный. Бабушка Зина, пока Иван распаковывал вещи, ушла на кухню и через пять минут вернулась с тарелкой горячих оладушек, которые пахли дрожжами, маслом и чем-то ещё, напоминающим детство. Она поставила тарелку на стол и строго сказала:
- Ужинать будем. Ты, мужик, кушай немного, а то пузо вырастет, а карапузику не жалей. У него вон какие глаза грустные, ты его наверное недокармливаешь. Я видела таких собак, они обычно круглые, а этот худой.
«Я не худой, я жирный, – ментально поправил Сократ, уплетая оладушек с такой скоростью, что бабушка Зина не успела моргнуть. – Но ей не говори. Бабушка Зина – святая». Иван тоже взял оладушек – тёплый, с маслом, тающий во рту, – и почувствовал, как усталость отпускает. Сократ, проглотив свой, потребовал добавки, и бабушка Зина, покряхтев, принесла ещё.
-Ешь, ешь, карапузик, – приговаривала она. – А ты, мужик, не обижай его. Он у тебя умный, видать. Вон как лапой по столу стучит.
Ужин прошел в теплой атмосфере. Домовой о чем-то переговаривался с Сократом, баба Зина расспрашивала Ивана о жизни. Служил ли, есть ли девушка, что женихаться пора, чего по стране странствует. Иван что-то ей отвечал добродушно, где-то приврал, само собой, но больше слушал уютные причитания бабушки о жизни в городе: домов понастроили, частный сектор скоро совсем весь снесут, что молодым лишь бы карьеру сейчас строить, совсем про семейные ценности забыли, что дожди шли в июне, а весна теплая была, про хакасов говорила, что не много их в Абакане, зато в соседнем Аскизе бывает за целый день ни одного русского лица не встретишь.
После ужина баба Зина села смотреть новости вместе с домовым Федей, который невидимо пристроился рядом с ней на диване, а Иван с Сократом вышли гулять, потому что хотели размять ноги и посмотреть город. Да и жирные оладушки требовали некоторого движения для лучшего переваривания. Абакан встречал вечерней прохладой, широкими проспектами с невысокими домами и негромким говором прохожих, который сливался в общий уютный гул. Иван шёл медленно, рассматривая интересно оформленные рекламные вывески: у города не было единого стиля оформления, даже в центре, поэтому каждый продавец пытался превзойти другого по яркости своей рекламы. Смотрелось ностальгически: Иван будто перенесся в свои подростковые годы в начало 2000-х в Красноярск. Он с удовольствием вдыхал воздух, в котором смешались запахи тополей и далёкой степи, пахнущей полынью и нагретой за день землёй. Сократ бежал впереди, обнюхивая каждый столб и забор, а иногда задирал лапу, чтобы оставить свой стратегически важный след и пометить территорию.
