— Лес чист, — сказал он вслух. — Костяной Ноги больше нет.

Иван закинул рюкзак на плечо, взял Сократа на руки — тот не сопротивлялся, только вздохнул — и побрёл к выходу из леса. Тропа была пуста, но на душе стало легче. Не потому, что всё кончилось, а потому, что он сделал всё, что мог.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Что пришёл.

«Не за что, — ментально ответил мопс. — Но колбаса теперь двойная норма. И не вздумай больше от меня прятаться».

Иван только устало улыбнулся.

Глава 11. На всех наступает зло

Два дня, прошедшие после той ночи в овраге, Иван провёл в странном, непривычном безделье. Проклятие никуда не делось — он чувствовал его глухим эхом где‑то на границе лёгких, но кашель пока не возвращался, и он позволил себе выдохнуть. Утром первого дня он долго валялся в кровати. Сократ, проснувшись раньше, уже успел стащить с тумбочки остатки колбасы и теперь сидел на подоконнике, смотрел на тополиный пух и ментально комментировал каждую пролетающую мимо ворону. Иван заказал завтрак в номер — омлет, кофе, сок, отдельную тарелку с нарезанной ветчиной для мопса. Ели молча, с удовольствием.

Потом они пошли гулять по Красноярску без всякой цели. Иван вспомнил, что в детстве любил забираться на Караульную гору, к часовне Параскевы Пятницы, и смотреть оттуда на Енисей. Они поднялись по лестнице, Сократ, конечно, запыхался и попросился на руки — брахицефал есть брахицефал. Наверху было ветрено, но солнечно. Иван постоял у ограды, глядя на реку, на мосты, на дымку над городом. Сократ сидел у его ног и молчал — редкость, которую Иван оценил.

Спустились они к обеду и зашли в пиццерию, ту самую, куда Иван мечтал попасть ещё несколько дней назад, но всё было не до того. Заказали «Маргариту» и «Пепперони», большую бутылку колы. Сократ сидел рядом на стуле. Администратор сначала недоверчиво покосилась, но Иван сказал, что пёс служебный, и показал какую‑то старую справку — та не глядя кивнула. Мопс с достоинством сжевал кусок пиццы, потом ещё один и утёр морду салфеткой.

«Недурно, — прокомментировал он. — Но колбаса лучше. Завтра будем колбасу».

— У нас есть колбаса в номере, — ответил Иван.

«Ах, ну да. Тогда проехали».

После пиццы они зашли в кинотеатр — совершенно спонтанно, Иван увидел афишу какой‑то лёгкой комедии и купил билет. Попкорн, газировка, мягкие кресла, темнота. Сократ сидел на соседнем кресле, вытянув шею к экрану, и всю дорогу комментировал происходящее:

«Он бы её в лесу не нашёл. А я нашёл. И вообще, я бы лучше сыграл. И этот актёр переигрывает. О, а вот эту собачку я знаю, она в рекламе корма снималась».

Иван шикал на него, но беззлобно, и временами даже посмеивался — впервые за долгое время не над мороками и проклятиями, а просто над глупым кино. Вечером они сидели в номере, смотрели телевизор. Сократ, конечно, переключал каналы лапой и возмущался, что «уже вторую неделю крутят одно и то же». Иван листал старые фотографии в телефоне — мама, школа, первые уроки, Сократ ещё щенком. Вспомнил, что так и не ответил Лене на просьбу встретиться. Она звонила дважды, писала сообщения. Он ответил только раз, коротко: «Лена, спасибо огромное за помощь, ты спасла людей. Извини, очень занят, не могу встретиться. Как вернусь — обязательно». Она не переспрашивала, только пожелала удачи. Иван чувствовал себя неловко, но не мог объяснить ей, что его «занятость» — это восстановление после магической схватки с ожившим трупом золотоискателя. На следующий день они снова гуляли, ели мороженое на набережной, смотрели на чаек. Иван даже купил Сократу специальную собачью «колбасу» из зоомагазина — тот презрительно понюхал и отказался, потребовав настоящую. Пришлось идти в супермаркет.

К вечеру второго дня Иван наконец заставил себя открыть новостную ленту. Заголовок гласил: «Пропавшие лесники на Столбах найдены живыми». Иван прочитал статью несколько раз — мужчины брели по трассе в полубессознательном состоянии, были истощены, обезвожены, но живы. Врачи говорили о шоке от длительного недоедания и психологической травме. Сами лесники твердили что‑то невнятное про говорящего мопса и про то, что не могли найти дорогу, хотя ходили по знакомой тропе сотни раз.

«Это они про меня, — ментально заметил Сократ, который читал новости через плечо Ивана. — Пусть говорят. Главное — живые. А то ты бы себе не простил».

Иван отложил телефон и некоторое время смотрел в потолок. Совесть немного саднила из‑за Лены, но он надеялся, что когда‑нибудь сможет объяснить ей все и она поверит. Или не сможет. Не всё в этой жизни объяснимо.

Вечером он собрал вещи. Хакасия ждала — курган, где он взял зеркало, лежал теперь под насыпью дороги, но что‑то подсказывало Ивану, что ответы нужно искать не в кургане, а у тех, кто помнит древние силы. Он вспомнил слова Каменного Хозяина, что тот покажет ему дорогу.

Перед отъездом, на рассвете третьего дня, Иван взял Сократа и поехал на Торгашинский хребет. Место было не таким знаменитым, как Столбы, но тихим, высоким, с видом на весь Красноярск и Енисей. Хребет нависал над городом, и оттуда открывался простор, от которого захватывало дух. Иван выбрал плоский камень у края обрыва, достал из рюкзака подношения: сникерс (свою слабость), камешек с чужой реки, которую пересёк в прошлом году, и горсть тополиного пуха, собранную на набережной — как символ этого города.