— На карту сейчас скину, — всхлипнула Лена. — Но, Иван Николаевич… вы туда не ходите ночью! Там опасно, там реально опасно, люди пропадают, не находите вы?

— Скидывай, — сказал он жёстко, и сбросил звонок.

Через минуту телефон пиликнул — карта с меткой. Овраг за Вторым Столбом, в стороне от туристических троп, то самое место, где он был два дня назад, когда сворачивал к Манской бабе, где оставил тот злополучный бутерброд, который потом нашёл сгнившим.

Иван выдохнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, смешиваясь с засохшей кровью. Кость там. Настоящая кость убитого, который лежал в земле без погребения, без почестей, без имени, и чья злоба породила эту хромую тварь. Нужно добраться, выкопать, сломать. Тогда Нога умрёт окончательно, и лесники, если они ещё живы, смогут выйти из временной петли.

Он взглянул на небо — ни луны, ни звёзд, только чёрная, глубокая пустота, только редкие просветы между тучами, откуда не пробивалось ни лучика. И пошёл туда, куда указывала карта, стараясь не слушать хромых шагов за спиной, не смотреть на свежие следы на земле, не обращать внимания на костяные крошки, которые хрустели под подошвами. Лес сновал, водил, путал тропы, заставлял возвращаться на одно и то же место, подставлял корни и камни, но Иван не сбивался. Он знал, куда идти. Должен был знать. Иначе всё это — проклятие, ритуал, кровь, страх — теряло смысл..

Глава 10. Овраг забытых

Лес больше не водил его по кругу — после того, как Иван сбросил морок с умирающим Сократом, тропы стали послушнее, а хромой шаг за спиной если и слышался, то где‑то далеко‑далеко, словно Костяная Нога берегла последние силы. Он шёл по компасу, по карте на телефоне, по памяти и по странному внутреннему чутью, которое обострилось после ритуала. Каменный амулет на груди потрескался, но ещё отдавал слабое тепло — как догорающая свеча.

Овраг за Вторым Столбом он узнал по осыпающемуся склону и груде щебня у подножия – он нашел эту безымянную могилу. Иван спустился, тяжело дыша — силы кончались, ладонь саднила, голова гудела. В полумраке ночного зрения щебень казался серой сыпью на чёрной земле. Он начал разгребать камни руками, сдирая кожу, не чувствуя боли.

Под слоем щебня что‑то блеснуло. Металлическое, тусклое, но знакомое до боли.

Зеркало.

То самое — бронзовое, с китайскими драконами на одной стороне и скифо-сибирскими зверями на другой. Иван замер. Протянул руку, взял его — и мир исчез.

…Он сидел в гостинице в Абакане. Та самая, где он ночевал после раскопок. За окном — степь, солнце, ковыль. На столе — ноутбук, полевая тетрадь, мобильный телефон. На телефоне мигает пропущенный — начальник стройки. Иван не берёт трубку. Вместо этого он набирает номер своего старого научного руководителя, профессора Смолина.

— Александр Фёдорович, здравствуйте. У меня находка. Курган не разграблен, уникальное погребение, вещи, и главное — зеркало, с китайско-сибирскими мотивами. Это открытие. Нужны эксперты, надо остановить стройку. Я не подпишу акт.

Голос профессора на том конце провода сначала удивлённый, потом взволнованный, потом — одобрительный:

— Молодец, Иван. Я подключу связи. Ничего не трогай, выезжаем.

Иван сбрасывает звонок начальника стройки — тот звонит снова и снова, но Иван не отвечает. Утром приезжает комиссия из Абакана, потом из Новосибирска. Курган признают особо ценным, стройку дороги переносят. Иван пишет научную статью, его публикуют в «Российской археологии». Его приглашают на конференцию в Москву. Его уважают.

…Проходит год. Иван защищает кандидатскую диссертацию. Тема — «Домовые в славянской и сибирской традиции: сравнительный анализ». Кафедра истории в родном красноярском университете предлагает место преподавателя — его давняя мечта. Он возвращается в школу, прощается с коллегами, они пожимают ему руку, желают удачи. Директор говорит: «Вы наш человек, Иван Николаевич». Теперь у него хорошая работа и он думает, что восемь лет – это не такая большая разница в возрасте. Он зовет Лену гулять, а потом зовет замуж. И она соглашается.

Он счастлив. Совесть чиста. Проклятия нет. Тридцать дней — не срок, кашель прошёл. Он смотрит в зеркало — в то самое, бронзовое, которое лежит теперь в музее, — и видит своё лицо. Усталое, но живое. С отражением всё в порядке.

Стоп.

«Домовые»? При чём тут домовые? Зачем он писал про домовых? В его диссертации была совсем другая тема… Он не защищался по домовым… Это не его работа и вообще не имеет отношение к истории…

Кто‑то лает. Громко, требовательно, отчаянно.

Иван оглядывается — вокруг него школьный коридор, доска объявлений, портрет директора. И собачий лай. Он не понимает, откуда он, но лай нарастает, становится невыносимым, режет уши.

В руку вонзается острая боль. Двенадцать килограммов чистой, яростной силы повисают на его предплечье — кривые зубы впиваются в запястье. Сократ. Мопс висит на его руке, сжав челюсти, и его глаза — чёрные, блестящие — не отпускают взгляд.