Он кое-как собрал рюкзак, закинул за спину и побрёл обратно, к городу, ориентируясь по слабому свечению неба на востоке, где уже начинал проклёвываться серый, предрассветный луч. Но не прошёл и сотни метров, как лес начал меняться — тропа, которую он запомнил, исчезла, будто её никогда не существовало, и вместо неё появилась топкая низина с чёрной, вязкой грязью, хотя откуда здесь, на сухих склонах Столбов, взяться болоту? Иван свернул влево, обогнул сосну с расщеплённым стволом, запомнил её как ориентир, и через пять минут с ужасом понял, что вышел к сгоревшему пню. Тому самому. Он вернулся.

«Это она, — холодная, ледяная мысль пришла сама собой, не спрашивая разрешения. — Не убита. Ослаблена, ранена, но жива. И теперь водит меня по кругу. Не может пойти на прямое столкновение, изматывает...».

Он попытался идти увереннее, чаще сверяться с компасом, но компас врал — стрелка крутилась как бешеная, указывая то на север, то на юг, то на направление, которого не существовало, и тихо-тихо постукивала, словно насмехалась. А из темноты снова донёсся хромой шаг — тук... тук-тук... — такой же далёкий, такой же мерный, как и час назад, и на влажной земле появились свежие следы: одна ступня и костяная борозда, уходящая в чащу, посыпанная свежими костяными крошками.

Иван ускорил шаг, почти побежал, и вдруг увидел Сократа.

Мопс лежал прямо на догорающем пне, вытянувшись на боку, и из его полуоткрытой пасти текла кровавая пена, смешанная со слюной и кусками непереваренной колбасы. Глаза закатились, виднелись только белки, застывшие в неестественном положении, грудь не поднималась — не дышал, совсем, ни разу за те несколько секунд, пока Иван смотрел, затаив дыхание. Шерсть свалялась в грязные колтуны, на животе зияла глубокая рана — длинная, рваная, из которой сочилась чёрная, густая кровь, почти смола, и стекала на землю тонкой струйкой, смешиваясь с пеплом.

Иван забыл обо всём — о лесе, о Костяной Ноге, о проклятии, о том, что он вообще когда-либо читал про защитные знаки и амулеты. Он бросился вперёд, перепрыгивая через корни и камни, спотыкаясь, падая на колени, обдирая их до крови, и не чувствуя боли. Он добрался до пня, упал рядом, протянул дрожащие, грязные руки, чтобы схватить друга, прижать к груди, спасти, вымолить прощение, отдать свою кровь, свою жизнь, всё, что угодно, лишь бы мопс открыл глаза и лизнул его в щёку своим шершавым языком.

И его пальцы вонзились в гнилое, рыхлое мясо, кишащее белыми жирными опарышами, которые копошились, шевелились, выползали из трещин и падали на землю, белые на чёрной золе.

Иван отдёрнул руку, закричал — горько, отчаянно, навзрыд, и отшатнулся, падая на спину, ударяясь затылком о корень. Сократа не было. На пне лежал кусок трухлявой древесины — обгоревший, расползающийся под пальцами, влажный и склизкий, — а опарыши копошились в гнилых щелях, принимая форму то ли тела, то ли какой-то древней, отвратительной пародии на жизнь, высосанной из его собственного страха.

Морок рассеялся так же внезапно, как и возник — лес вернулся на свои места, пень перестал быть лежбищем смерти, и только следы его собственных пальцев остались в сырой золе. Иван сидел на земле, тяжело дыша, вытирая грязные руки о штаны снова и снова, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, как кислый вкус поднимается из желудка и жжёт глотку. Сократ в гостинице. Сократ спит в номере, свернувшись калачиком на подушке, и с ним всё в порядке. Он заставил себя повторить это трижды, потом ещё раз, пока сердце не перестало колотиться как бешеное, пока дыхание не выровнялось, пока руки не перестали трястись.

Но лес продолжал водить его по кругу. Час, второй, третий — Иван потерял счёт времени, потерял чувство направления. Силы кончались, ноги гудели тяжёлой, свинцовой усталостью, голова кружилась так, что он то и дело спотыкался на ровном месте. Он знал: она не может его убить сейчас, слишком слаба после сожжённого гнезда, слишком мало сил осталось в её костяном теле. Но может заставить блуждать, пока он не упадёт от изнеможения, заблудится, замёрзнет, сойдёт с ума от бесконечных кругов и мороков. Как тех лесников. Может, они до сих пор бродят где-то здесь, всё ещё живые, всё ещё надеющиеся, всё ещё слышащие этот мерный, хромой шаг за спиной.

Он остановился, прислонился к шершавому стволу сосны, закрыл глаза на секунду, а потом открыл — мир остался тем же, чёрно-белым, враждебным. Достал телефон. Связь была — одна палочка, едва заметная, тонкая как волосок, но работала. Часы показывали почти три ночи. Он набрал номер Лены, даже не взглянув на время.

Гудки. Долгие, тягучие, как резина, которую тянут в разные стороны. Наконец, сонный, испуганный, спросонья хриплый голос:

— Иван Николаевич? Вы с ума сошли? Три часа ночи!

— Лена, прости, — сказал он хрипло, давясь словами, — но это важно. Ты звонила вчера, я не ответил, думал, по диплому. А это…

— Я звонила, потому что меня замучила совесть, — перебила она, и в её голосе послышались слёзы, дрожь, что-то давно сдерживаемое, что наконец прорвалось. — Иван Николаевич, там, на Столбах, несколько месяцев назад… прокладывали кабель к турбазе. И нашли останки. Старые, человеческие. Череп проломлен, одежда старая, ещё дореволюционная, пуговицы медные. Но не захотели в полицию обращаться — стройка бы встала, проверки, контракты, деньги. Просто кинули их в овраг и засыпали щебнем. Я знаю, кто это делал. И молчала. А теперь лесники пропали, и я думаю, может, это из-за того…

Иван перебил, не дав ей договорить, потому что каждая секунда была на вес золота:

— Где этот овраг? Точные координаты.