« Не хочу тобой рисковать» — подумал Иван.
«Что?» — переспросил Сократ, насторожив уши.
— Ничего, — ответил Иван и поднялся. — Пойдём домой.
Он решил идти ночью. Один. Сократ обычно спал крепко, особенно после плотного ужина, а в темноте Иван видел неплохо — проклятие давало эту странную способность. Они вернулись на остановку, сели в автобус — на этот раз полный. И снова Сократ вызвал волну умиления. Молодая мама с коляской прошептала: «Смотри, дочка, какой мопсик!» Дочка, лет пяти, протянула руку и погладила Сократа по голове. Мопс, обожавший детей, облизал ее руку.
В гостиницу они вернулись к обеду. Сократ выпрыгнул из рюкзака и сразу направился к миске, требуя еду. Иван нарезал колбасу, поставил воду, а сам сел за ноутбук — проверить почту, ответить Лене (она снова спрашивала про диплом), отвлечься. Вечером, после ужина, Иван сказал непринуждённо:
— Завтра идём рано утром. Ты в рюкзаке, я с камнями. Будем жечь гнездо.
«Опять рано? Ладно, я потерплю. Колбасу положи, — ответил Сократ, жуя свой кусок. — И не забудь тёплую куртку. Утром холодно».
Иван дождался, пока мопс насмотрится телевизор. Сократ переключил все каналы, остановился на передаче про дикую природу, где львица охотилась на антилопу, критически заметил: «Непрофессионально. Шума много, рычит зря. Я бы тише подкрался» — и через пять минут уснул прямо в кресле, свесив одну лапу вниз, а вторую положив на подлокотник.
Иван тихо собрал рюкзак. Он положил туда нож — не для защиты, а чтобы нанести себе свежую рану прямо перед ритуалом. Кровь должна быть текучей, горячей. Антисептик, бинт — чтобы потом обработать порез. Мешочек с землёй из-под кривой сосны, где он оставлял подношение — та земля уже была пропитана его присутствием, его запахом. Горсть позолоченных монет — сувенирных, из набора «Золото Сибири», но блестящих, похожих на настоящие. Зажигалка и маленькая фляжка со спиртом — чтобы огонь занялся быстро. Каменный амулет, который дал Хозяин, он положил в нагрудный карман, ближе к сердцу.
Услышав ровное посапывание Сократа — мопс иногда всхрапывал во сне, втягивая воздух с присвистом из-за брахицефального носа, — Иван надел рюкзак, тихонько приоткрыл дверь и вышел в коридор.
— Прости, друг, — прошептал он, глядя на щель. — Не хочу опять рисковать тобой. Ты уже один раз чуть не погиб из-за меня.
Дверь закрылась с мягким щелчком. В коридоре гостиницы горел тусклый жёлтый свет, пахло дешёвым освежителем воздуха и пыльным ковролином. Иван зашагал к выходу, чувствуя, как колотится сердце, и думая о том, что у него есть одна ночь на то, чтобы выманить Костяную Ногу из леса. Если он ошибётся — не станет ни лесников, ни его самого.
Глава 9. Гнездо пусто
Иван вышел из гостиницы, когда стрелки на часах показывали половину первого, а дворник у подъезда уже закончил мыть полы и теперь курил в сторонке, глядя на гостя с ленивым любопытством. Луна пряталась за тяжёлыми тучами, и единственным источником света оставались редкие фонари на парковке, отбрасывающие длинные, искажённые тени. Иван не взял машину — побоялся, что шум двигателя разбудит Сократа в номере, да и пешком до леса было ближе, если срезать через дворы и пустырь за старой котельной.
Иван шёл быстро, стараясь не думать о том, что остался один, без Сократа, без его ментальных подколов и ворчливых советов. Мысленно он уже попрощался с мопсом, пока тот спал в номере, свернувшись калачиком в кресле и прикрыв нос пушистым хвостом. «Прости, друг, — повторил он про себя, — ты уже сделал достаточно. Теперь моя очередь».
Лес встретил его чёрной стеной — такой плотной, что казалось, будто кто-то вырезал кусок реальности и заменил его пустотой. Однако зрение Ивана странным образом обострилось: с того самого дня, как проклятие начало менять его тело, он стал видеть в темноте почти как днём, только мир терял краски, превращаясь в чёрно-белую фотографию. Сосны стояли серыми столбами, тропа тянулась бледной полосой, и даже мельчайшие детали — трещины на коре, примятая трава, кочки — были видны с неприятной, почти болезненной отчётливостью. Ночной лес жил своей жизнью: где-то ухала сова, ветки скрипели под ногами с противным, протяжным звуком, и всё время — каждую секунду, каждый миг — ему чудилось, что кто-то смотрит в затылок. Иван резко оборачивался, но видел только деревья, кусты, да иногда — мелькнувшую между стволами тень, которая исчезала быстрее, чем он успевал понять, почудилось ли ему.
Через час он вышел к оврагу, который показал ему Каменный Хозяин — склон был осыпной, мелкие камни съезжали под ногами, грозя отправить его в кувырок. Внизу, у самого дна, где земля была голой и чёрной, словно выжженная, темнел старый пень — трухлявый, покрытый глубокими трещинами, похожими на морщины древнего старика. Вокруг него не росло ни травинки, и воздух пах гнилью и чем-то сладковатым, напоминающим падаль. «Здесь», — подумал Иван, осторожно спускаясь вниз.
Он достал из рюкзака мешочек с землёй, рассыпал её вокруг пня широким полукругом, затем положил позолоченные монеты — блестящие, похожие на настоящие, которые купил когда-то в сувенирной лавке для подношений. Потом взял нож, помедлил секунду, глядя на лезвие, и полоснул себя по левой ладони — боль обожгла, но он не вскрикнул. Кровь потекла горячая, живая, падая на землю, на монеты, на трухлявую древесину пня, и запах железа смешался с гнилью, породив нечто среднее между кладбищем и бойней.
Иван отступил на несколько шагов, начертил ножом вокруг себя защитный круг — старый, проверенный знак, который чертил каждый вечер перед сном, — и встал в центр, сжимая в правой руке зажигалку, а левой прижимая к груди каменный амулет. Затем зашептал заговор, который выучил по старым тетрадям: слова шли тяжело, гортанные, чужие языку, и он чувствовал, как каждый слог отдаётся в зубах. Он звал не по имени — он звал голодом, звал жаждой, звал той древней, неутолимой силой, что питается страхом и кровью.
