Гостиничный номер погрузился в тишину. Сократ доел колбасу, облизал морду и, запрыгнув на кровать, устроился на подушке. Иван сидел за столом, перелистывая полевые тетради, но мысли уходили в другое место — в прошлое, когда всё только начиналось. Он посмотрел на мопса. Тот сопел, поджав лапу, и казался обычной собакой — толстым, ленивым, обожающим колбасу. Но Иван знал, что это не так.

Два года назад, когда проклятие только дало о себе знать, Иван сидел в пустой квартире в Красноярске и смотрел на календарь. Тридцать дней истекли, он начал кашлять кровью и понял: надо уезжать. Насовсем. Денег от взятки почти не осталось — он отдал всё на пансионат с круглосуточным уходом для матери. Она тогда уже была очень плоха, и Иван надеялся, что профессиональный уход продлит ей жизнь. Он не знал, что увидит её в последний раз перед отъездом.

Он собрал рюкзак, взял дедову «девятку» — старенькую, ржавую, но на ходу — и сунул в машину единственное, от чего не мог отказаться: Сократа. Мопс был его первой собственной собакой. Не родительской, не дворовой, а своей — купленной на первые репетиторские деньги, выращенной из щенка. Сократ знал, когда Иван грустил, и тыкался мокрым носом в ладонь. Сократ ждал у двери, когда тот возвращался с работы. Сократ спал на его подушке, даже когда вырос в толстого, тяжёлого мопса, который занимал полкровати. Иван не мог его бросить. И Сократ поехал с ним — сначала как немой свидетель его падения, потом — как единственный собеседник.

Мать умерла через три месяца после того, как он покинул Красноярск. Он был в дороге, где-то под Новосибирском, когда ему позвонили из больницы. Он не успел проститься. Говорили, что она ушла во сне, не мучилась. Иван не верил.

Первые недели скитаний были страшными. Иван ещё не умел видеть нечисть отчётливо — только краем глаза, тенями. Но Сократ начинал рычать в пустоту, шерсть на загривке вставала дыбом, и он скалился на угол, где, казалось, ничего не было. Иван списывал на звериный инстинкт. А потом, когда сам начал различать силуэты — леших на обочинах, кикимор в болотах, — понял: мопс чует их раньше и лучше.

Однажды ночью, когда они ночевали в машине на обочине, Сократ разбудил его глухим рычанием. За стеклом стояла женщина в белом — без лица, с пустыми глазницами. Иван замер, а мопс кинулся на дверь, залаял так, что стекла задребезжали. Женщина исчезла. С тех пор Иван спал только там, где Сократ не рычал.

А потом был заброшенный дом в глухой деревне. Это случилось через полгодапосле того, как они уехали из Красноярска. Денег не было совсем — остатки он потратил на бензин и корм. Надо было где-то передохнуть, просто выспаться не в машине. Деревня стояла на отшибе, дома с заколоченными окнами, огороды заросли бурьяном. Один дом казался крепче других — рубленый, с печной трубой. Иван толкнул дверь — она поддалась. Внутри пахло сыростью и старыми тряпками. Мебель была сдвинута к стенам, на полу валялись газеты 90-х. Сократ обнюхал углы, чихнул и лёг у порога.

— Здесь переночуем, — сказал Иван. Мопс вильнул хвостом.

Он постелил куртку на лавку. Съел бутерброд, дал Сократу корм. Ночь опустилась быстро, и Иван провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.

А потом его начало душить.

Он проснулся от того, что не мог вдохнуть. Что-то тяжёлое лежало на груди, сжимало горло. В темноте он различил силуэт — маленький, коренастый, с горящими красными глазами. Домовой. Он читал о них в этнографических записях: злые, обиженные, когда дом бросают. Этот явно был зол — дом разрушался, и он хотел выместить злобу на случайном путнике. Иван попытался скинуть его, но руки проходили сквозь тело, в глазах темнело.

Визг Сократа разорвал тишину. Мопс кинулся на невидимого врага, зарычал, вцепился зубами в пустоту — туда, где у домового должно было быть горло. Существо взвизгнуло, отпустило Ивана и обернулось к собаке. Иван сполз с лавки, кашляя, хватая ртом воздух. В свете луны он увидел, как Сократ бьётся с невидимым противником — катается по полу, рычит, визжит. А потом мопс взвыл и затих. Иван подполз к нему. Сократ лежал на боку, глаза закатились, дышал тяжело, с хрипом. Из пасти текла слюна с кровью. Домовой ушёл, но не далеко: чувствовалось, что он здесь, в углу, наблюдает.

— Сократ, — прошептал Иван, гладя мопса по голове. — Сократ, не смей умирать.

Собака не реагировала. Сердце колотилось, дыхание становилось всё реже.

Иван не знал, что делать. Он вспомнил старые записи — обряд «привязки души», когда умирающего можно удержать на грани, если провести круг и прочитать заговор. Не для изгнания, а для сохранения – это могло помочь, если существо еще не умерло, могло дать шанс на жизнь. Он действовал на автомате: вытащил из кармана мелок, обвёл Сократа широким кругом, добавил знаки. Внутри круга нарисовал ещё один — для себя. Потом порезал палец ножом, смешал кровь с землёй у порога и зашептал слова.

Он читал и читал, пока голос не сорвался. Слёзы текли по щекам. Он просил не за себя — за мопса, за единственное живое существо, которое осталось рядом с ним, которое он так любил.

И в какой-то момент круг вспыхнул слабым золотистым светом — или ему показалось. Из угла донёсся злой визг, что-то пронеслось мимо, и Сократ вздохнул — глубоко, судорожно, как после долгого ныряния. Глаза открылись. Иван упал рядом, обнял мопса. Тот лизнул его в щёку — слабо, но тепло.

«Не уходи, — пришла мысль, чужая, но знакомая. — Не уходи, двуногий. Я ещё колбасу не доел».

Иван замер. Это был не его голос. И не голос вслух — мысль, отчётливая, словно кто-то другой заговорил у него в голове.