Он сделал глоток.

— Поэтому мы тебя переведём. В московский медицинский. Стоматологический факультет, как ты и хотел. С втрого семестра. Документы уйдут на той неделе, Полгода тебе зачтут. Никаких экзаменов, никаких проверок, никакой волокиты.

Я молчал. Слушал.

— Жить будешь в квартире, — продолжал он всё так же спокойно. — Хорошая квартира, в центре. Двухкомнатная. Она числится за моим внуком, он тебе как раз ровесник.Парень не смог , так сказать жить самостоятельно. Учится сейчас в другом городе, квартира стоит пустая. Пропишем тебя там, всё чисто, всё законно..

Внук. Ну конечно. Не какая-нибудь ведомственная квартира на балансе Комитета, где я был бы на виду у всей конторы, а частная жилплощадь его собственного внука. Тихо. Незаметно. И — под его личным присмотром.

— И, само собой, тебе нужны деньги, — он посмотрел на меня внимательно. — Стипендия — копейки, на неё не проживёшь. Я буду выдавать тебе сто рублей в месяц. Наличными. Из своих. Не густо, но на нормальную жизнь хватит с запасом — квартира твоя, платить за неё не надо.

Сто рублей. При том, что инженер получает сто двадцать, а рабочий на заводе — сто пятьдесят. Для семнадцатилетнего студента, у которого жильё уже оплачено, — это очень, очень приличные деньги.

— От тебя мне нужно одно, — Пётр Васильевич поставил стакан и посмотрел мне прямо в глаза. Тон изменился — из отеческого стал деловым, сухим. — Ты учишься. И работаешь. Головой. Пишешь мне планы, схемы, расчёты. Всё, что помнишь, всё, что видишь. Спокойно, обстоятельно, без спешки. Больше от тебя ничего не требуется.

Он выдержал паузу.

— И не тупи, Игорь. Не лезь никуда. Не геройствуй. Не пытайся вести какие-то свои игры за моей спиной. Мне доложили, чем ты в Хабаровске занимался — драки, валюта, милиция. Здесь этого не будет. Здесь ты сидишь тихо, учишься и думаешь. Это твоя работа. Всё остальное — не твоё дело. Договорились?

Я откинулся в кресле и медленно, аккуратно поставил свой стакан на столик.

А хорошо, ловко.

Вот же старый жук.

Ведь как всё красиво разложил. Ни единого грубого слова. Ни намёка на угрозу. Одна сплошная забота, отеческое участие и щедрость. Вот тебе, мальчик, престижный московский вуз без экзаменов. Вот тебе квартира в центре. Вот тебе деньги на карман. Живи, учись, ни в чём себе не отказывай.

Только вот если разобрать по косточкам, что он мне сейчас предложил, — картина получалась совсем другая.

Он вынимает меня из Хабаровска. Отрывает от родителей, от Марины, от единственных людей, которые меня хоть как-то знали . Он вырывает меня из всех моих связей разом — и вежливо, с улыбкой, пересаживает в чистое поле.

Он селит меня не в казённой квартире, где я числился бы за Комитетом, а в частной, принадлежащей его семье. Формально — я живу у внука. Фактически — я живу у него. Захочет — выставит завтра на улицу, Он даёт мне деньги. Не зарплату по ведомости, не оклад — а наличные из рук в руки, «из своих». То есть нигде не зафиксированные. Захочет — перестанет давать. И я останусь в чужом городе, без денег, без прописки, без связей.

Он переводит меня в институт своей волей, через свои каналы. Значит, и отчислить меня можно так же — одним звонком.

И вишенка на торте: «не лезь, не геройствуй, сиди тихо и думай». То есть — не заводи знакомств. Не строй своих схем. Не пытайся выйти на кого-то ещё. Сиди в квартире и пиши мне бумажки.

Красиво. Просто виртуозно.

Меня только что аккуратно, с полным комфортом, посадили в золотую клетку. Отрезали от всего мира и замкнули лично на себя. И всё это — с тёплой отеческой улыбкой, под виски у камина, как большое одолжение.

Я поднял глаза на Петра Васильевича.

Он спокойно, доброжелательно смотрел на меня и ждал ответа. И в этих умных, глубоких, всё понимающих глазах не было ни капли злобы. Только терпеливое ожидание.

Он ведь прекрасно понимал, что я всё понял. И знал, что я соглашусь.

Потому что альтернатива — это Зорин. Это Хабаровск, коммуналка, Таисия Петровна, вечная гонка между анатомичкой и отчётами и полное бесправие. А здесь — Москва, деньги, свобода передвижения и человек, который строит лодку и которому я на этой лодке нужен.

Из двух клеток эта была не в пример просторнее. И, что важнее, — гораздо ближе к штурвалу.

— Мне надо подумать, — сказал я.

Пётр Васильевич кивнул. Спокойно, без нажима.

— Понимаю. — Он поставил стакан. — Тяжело сорваться. Родители, девушка, привычная жизнь. Думай. До пятницы у тебя есть время.

Он не стал давить. И этим, кстати, показал себя куда более опасным человеком, чем если бы стал.

Я вышел в снежную темноту и медленно побрёл к своему гостевому домику.

Валил густой, тяжёлый снег. Ветер утих, и в звенящей лесной тишине слышно было только, как поскрипывает под ногами наст.

Родители.

Вот с чего начиналось всё. Отец с его вечной «Правдой» и футболом по субботам. Мать, тихая, вечно чем-то встревоженная. Они ведь так и не поняли, что со мной случилось за эти два года. Был сын как сын — обычный дворовый пацан, двойки, драки на пустыре, мать вздыхала. А потом что-то щёлкнуло. Сын вдруг взялся за учёбу, стал ходить в бокс, замкнулся, начал пропадать неизвестно где. Потом на год исчез в какой-то московский интернат. Вернулся другой — плечистый, взрослый, с чужими глазами. Поступил в институт без экзаменов, чему они, конечно, обрадовались, но и испугались одновременно.

Отец однажды, выпив, спросил меня прямо: «Ты, сынок, ни во что не влез?» И я соврал ему в лицо, глядя в глаза. Сказал — нет, батя, всё чисто. А он посмотрел на меня долго и ничего больше не сказал. Не поверил. Но и допытываться не стал — то ли из деликатности, то ли просто побоялся узнать правду.

И вот теперь — уехать. В семнадцать лет, за девять тысяч километров. Написать: мам, пап, меня переводят в Москву, так надо. И всё. И не приезжать месяцами. И врать по телефону.

А ведь они, по большому счёту, ни в чём не виноваты. Просто у них родился сын, в которого потом влез семидесятилетний старик с багажом из другого века.

Тяжело. По-настоящему тяжело.

Хотя, если честно перед собой, — я знал, что уеду. И знал, что они переживут. Родители — они такие. Отпустят, вздохнут, будут гордиться перед соседями: наш-то, в Москве учится, в столице. И будут ждать писем.

Марина.

Вот тут было хуже.

Я остановился, зачерпнул горсть снега, растёр лицо. Холод обжёг кожу, и мысли стали яснее.

С Мариной у нас последние недели всё сыпалось. После того как я, решил быть честным и рассказал ей про Контору — она изменилась. Нет, она не устроила скандала, не бросила меня. Она просто... отодвинулась. Стала осторожной. Начала смотреть на меня иначе — не с любовью, а с тревогой, как смотрят на человека с тяжёлым диагнозом. Всё реже оставалась ночевать. Всё чаще ссылалась на дежурства, на практику, на маму.

И я её понимал. Ей двадцать один, впереди диплом, карьера, нормальная человеческая жизнь. Мать — декан, дядя — в горкоме. Всё выстроено, всё ясно, всё надёжно. А тут — я. Мальчишка, за которым ходят люди в штатском. Который дерётся, и его режут ножами в парках, пропадает неизвестно куда. С которым однажды придут — и уведут, и никто не скажет куда.

Она уже пять лет назад один раз узнала, что такое, когда с тобой случается непоправимое. Второго раза ей не хотелось.

И вот теперь я уеду. В Москву. И что? Письма? Звонки раз в неделю по межгороду с почты, крича в трубку через треск? Полгода без встреч?

Я знал, чем это кончается. Уже знал. Проходил.

Так кончилось с Леной.

И вот тут я поймал себя на странном.

Лена.

Она ведь давно всё. Отрезано. Прощание в парке, Аслан, её «ты уже не мой». Я сам себе тогда сказал: закрыто, иди дальше. И пошёл. У меня была Марина — красивая, взрослая, любящая. Всё правильно, всё хорошо.

Только вот что странно.

Пока я жил в Хабаровске — мне было легче. Даже когда мы не виделись. Даже когда я знал, что она с другим и что между нами всё кончено. Просто от одного того, что она где-то там. В том же городе. Ходит по тем же улицам. Может быть, я встречу её в трамвае, или у гастронома, или на той самой танцплощадке. Не встречу — так хотя бы могу встретить. Она была рядом. В зоне досягаемости.