А уж то, кто именно его брал, — полковник Зайцев, — это была уже даже не тайна. Это был грифованный секрет внутри секрета, известный горстке людей в самой верхушке.

Я видел всё по их лицам разом.

Хозяин побелел — потому что понял. Понял, ЧТО написано, и понял, что этот мальчишка с Дальнего Востока не мог, не имел ни единого шанса это знать. Ни из газет — молчок. Ни из архивов — таких архивов нет в открытом доступе и не будет. Ни от кого — потому что тех, кто в курсе, можно по пальцам пересчитать.

А Зорин недоумённо хлопал глазами, переводя взгляд с помертвевшего лица шефа на меня. Он не понимал ничего.

— Как… — прохрипел Пётр Васильевич, и голос сорвался. — Откуда ты это знаешь?

Я неторопливо вернулся к креслу. Сел. Закинул ногу на ногу. Отхлебнул виски.

А потом заговорил — спокойно, размеренно, как человек, который наконец получил право говорить на равных.

— Пётр Васильевич. Давайте по порядку. Три вещи, и вам всё станет ясно.

Я поднял палец.

— Первое. Почему это важно. Экономику мою вы отдали умникам, и они вам напели: гениальный аналитик, взрослый ум, редкий самородок. Удобно. Спокойно спится. Но вот эту бумажку, — я кивнул на листок в его побелевших пальцах, — ни один аналитик, ни один самородок, ни один яйцеголовый из вашего Центра не высчитает. Ни за год, ни за десять. Потому что тут нечего высчитывать. Это не анализ. Это факт, которого никто не знает. Значит, дело не в моём уме. Дело в том, что я знаю то, чего знать не могу. И вы, в отличие от ваших аналитиков, это уже поняли. По лицу вижу.

Второй палец.

— Второе. Откуда я это знаю. А вот на этот вопрос я вам здесь, сейчас, при полковнике — не отвечу. И ни при ком не отвечу, кроме вас одного. Потому что мой ответ — это и есть моя жизнь. Единственное, что у меня есть. Пока я один держу этот ключ — я вам нужен живой, здоровый и в хорошем настроении. А отдам — и в ту же секунду превращусь либо в отработанный материал, либо в такую угрозу, что меня спокойнее закопать. И в том, и в другом случае — я труп. Третий палец.

— И третье. я скажу с глазу на глаз

В комнате повисла звенящая тишина.

Зорин побагровел, открыл рот — но Пётр Васильевич медленно поднял руку, не сводя с меня тяжёлого, оценивающего взгляда.Недолго помолчав. тихо, не оборачиваясь, произнес:

— Илья. Оставь нас.

Да Петр…- вскочил Зорин

ты слышал меня -тихо повторил он

зорин резко встал и печатая шаг вышел за дверь

Петр Васильевич

Как завороженный снова посмотрел на меня .

Так клиент готов. Добавим

А третье, продолжил я

— При всём уважении к Илье Игоревичу. То, что я собираюсь вам предложить, — не для его ушей. И не потому, что он болтун. А потому, что он до сих пор верит, будто эту страну ещё можно спасти. Он идеалист. А идеалисту нельзя слышать то, что я вам скажу. Идеалист либо ужаснется, либо донесёт. А вы, Пётр Васильевич, — я посмотрел ему прямо в глаза, — вы не идеалист. Вы человек, который уже всё понял и уже думает не о том, как спасти тонущий корабль, а о том, как построить лодку. Вот с вами нам и есть о чём поговорить.

Ну все теперь или пан или пропал.

— Ну, я слушаю, — тихо сказал он, сделав крошечный глоток и впившись в меня немигающим взглядом.

Я неторопливо приподнял стакан.

— Странно всё-таки, — сказал я. — Это ведь я должен вас слушать и отвечать на вопросы. То, что я умею и знаю, я вам уже показал. Теперь, получается, ваш ход.

Он растерянно моргнул. В умных, глубоких глазах на долю секунды мелькнуло замешательство. И я мысленно чертыхнулся. Неужели переоценил?

— Но как? — глухо, будто не услышав шпильки, повторил он. — Как, Игорь?

Я вздохнул, поставил стакан на лакированный дубовый столик. Придётся разжёвывать.

— Давайте простую схему. — Я откинулся в кресле. — Представьте: вы стоите у телефона. На той стороне провода — человек примерно ваших лет. Но живёт он в будущем. В далёком будущем. Вопросов у вас к нему тьма, лично вы его не знаете, и ответы у него есть не на всё. Но то, что он знает наверняка, прямо сейчас может уберечь вас от роковых, непоправимых ошибок. Как вам такой расклад?

Он посмотрел на меня с сомнением пополам с нарастающей тревогой и снова медленно подошёл к огромному окну, за которым кружились хлопья снега, засыпая сосновые лапы.

— Можно спасти Союз? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Скажи мне, Игорь. Его можно спасти?

Я вздохнул и сделал ещё глоток. Превосходный скотч — но даже он не заглушал внезапного ощущения тупика.

Всё-таки продукт эпохи. Для него Союз был не системой, а священным монолитом, обязанным стоять вечно. Объяснять ему исторические процессы с высоты двадцать первого века было всё равно что рассказывать рыбе про сушу.

Ладно. Зайдём с другого боку.

— Давайте иначе, — я вернул стакан на стол. — Вы какого года рождения, Пётр Васильевич?

— Двадцатого, — сухо бросил он, глядя на заснеженный посёлок.

— Значит, когда в сорок первом началась война, вам был двадцать один. И вы, конечно, были на фронте?

— Был. — Он едва заметно расправил плечи, и в осанке проступила старая военная кость. — Сначала бронь по комсомольской линии, рвался на передовую — не пустили, оставили в тылу, с кадрами работать. Потом год на передовой. Разведка. Потом СМЕРШ. — Он повернулся, и взгляд снова стал острым, холодным. — А после — аналитика. Разработка, заброска наших. Туда. Растил тех, кто уходил в глубокий тыл. И не все возвращались.

Я мысленно присвистнул. Понятно теперь, откуда эта мёртвая хватка и умение читать людей насквозь. Настоящий гроссмейстер тайной войны. Тем лучше. С таким можно говорить на его языке.

— Я не буду спрашивать, видели ли вы смерть, — тихо произнёс я, медленно поднимаясь. — И не спрошу, сколько раз вы сами были на волосок.

Я спокойно сократил дистанцию и подошёл почти вплотную. Умышленно навис над ним — в новом семнадцатилетнем теле я уже был выше него, широк в плечах. Дешёвый психологический трюк. Мелкий, наглый — но сейчас чертовски важный. Я слишком много поставил на этого человека. Если он не увидит во мне равного, если закроется в генеральской скорлупе — я вернусь в руки угрюмого Зорина, а там из меня выжмут всё и выбросят.

— Я просто попрошу вас представить одну картину, — я посмотрел ему прямо в глаза, вычистив из голоса всякую подростковую интонацию. — Двадцатое июня сорок первого года. Вы видите счастливого двадцатилетнего парня. Комсомольца Петю, у которого впереди вся жизнь. У него девушка, они гуляют по залитому солнцем Киеву, едят мороженое из бумажных стаканчиков, ходят в кино, строят планы. Он счастлив — бездумно, полно, как бывают счастливы только в молодости, когда не знаешь ещё слова «война».

Я сделал паузу, давая картине закрепиться. Пётр Васильевич замер, дыхание стало бесшумным.

— И вот вы, сегодняшний — с сединой, шрамами, со всем вашим СМЕРШем и знанием того, что будет ровно через два дня, — подходите к нему. Из вашего восемьдесят седьмого — туда, в тот солнечный июнь. Что бы вы ему сказали, Пётр Васильевич? Про Брест. Про Киевский котёл. Про то, что через год половины его друзей не станет. Про сорок второй, про Харьков, про то, как будут гореть заживо в танках его одноклассники. И — главное — поверил бы он вам? Этот счастливый мальчик с мороженым в руке. Или покрутил бы пальцем у виска и пошёл дальше, к своей девушке?

— К чему этот разговор, Игорь? — сухо, с хрипотцой спросил он. Но я видел, как на скулах заходили желваки. Попал в цель.

— К тому, — я жёстко припечатал, — что я сейчас — это вы из будущего у того телефона. А вы — тот самый мальчик с мороженым. И я пришёл сказать вам, что через четыре года начнётся война. Только страшнее той.

Он вздрогнул. Едва заметно, но вздрогнул.

— Не может быть страшнее сорок первого, — глухо сказал он. — Ты не знаешь, о чём говоришь, мальчик. Ты не видел.

— В том и дело, что может, — я не отступил. — Сядьте, Пётр Васильевич. Это долго. И это тяжело.