Я дружелюбно кивнул, будто его слова и правда имели для меня какое-то значение.

Потом я поднял его карточку и прижал к сигарете. Он смотрел, как тлеющий круг становился все больше, пока у меня в руках не осталась лишь кучка пепла.

— Правда, я ее потерял и смею надеяться, что и вы тоже исчезнете.

Его глаза вспыхнули от такого удара по гордости. Но что ему оставалось? Это был не его дом, был день, кругом ходили люди. Высокомерное выражение исчезло с его лица, сменившись коротким проблеском гнева. Вопреки своим безусловно смелым мыслям, он решил пока ничего не предпринимать, отошел в сторону и спустился с крыльца дома.

В какую беду ты ввязалась, милая женушка?

Глава 6

Артистка

Следующее утро ничем не отличалось от предыдущего. Аркадий снова спал на диване.

В некоторые из дней я вообще не была уверена в том, что он вообще приходил домой, поскольку он вечно был в мастерской. По крайней мере, я предполагала, что он был в мастерской. Он возвращался, когда я уже спала и уходил до того, как я просыпалась. Наши расписания абсолютно не совпадали.

Если мне доводилось его увидеть, он разговаривал немного, хотя и было похоже, что он сдерживался до тех пор, пока у него не появлялась важная тема для разговора. Признаю, я хотела именно того, чтобы меня оставили в покое. Такая жизнь ничем не отличалась от холостой, и он приложил к этому все усилия.

Все выглядело так, будто мы не были уверены в том, как нам стоит друг с другом взаимодействовать, хотя его упрямство и выглядело совершенно по-детски. Молодоженам свойственна нерешительность, но разве она должна быть такой глубокой, как его?

Мой утренний кофе становился столь же холодным, как и я сама. Клянусь, я никогда не могла согреться, не важно, как сильно горел огонь или сколько слоев одежды я на себя надевала. Боль, сдавливавшая мозг, точно не способствовала аппетиту.

Негромкая музыка, струящаяся из стоявшего рядом граммофона, должна была помочь мне расслабиться, но эффект был прямо противоположный.

— Вы рано проснулись, — заметил Аркадий, поправляя пиджак. Он был готов выйти из дома.

Кивнув, я прикрыла глаза, но свет все равно каким-то образом просачивался сквозь веки. Прилив головокружения грозился перерасти в тошноту, призрак пронизывающей боли поселился в левом глазу и висках.

Все вокруг наполнилось странным шелестом, то появляющимся в ушах, то исчезающим.

— Вы изучаете музыку? — он предпринял неловкую попытку завязать разговор.

— Нет, просто слушаю.

— Скучаете?

Я не ответила.

— Что это за произведение? — теперь он стоял ближе. — Мне оно не знакомо.

— Конец второго акта «Сильфиды», — пробормотала я, пряча лицо в сложенных на столе ладонях.

— Не особо приятная музыка.

— А она должна быть такой? — мой голос звучал бы более саркастично, если бы я не боролась со рвотными позывами.

— Что, в таком случае, происходит в этот момент?

Вздохнув, я подняла голову и увидела возле дивана его расплывчатый силуэт, собиравший в сумку вещи на день. В чем смысл спрашивать, если ему все равно?

— Одержимый своим желанием, главный герой оторвал сильфиде крылья, чтобы она осталась с ним. Но совершив это, он ее убил. Первое крыло падает… — я умолкла, дождавшись печального аккорда струнных инструментов. — Вот сейчас, — я помедлила еще секунду. — И сейчас.

— И это конец?

— После две феи уносят ее в лес, подальше от посягательств мужчины, и это стоит ей жизни.

— Но разве она не обретает свободу?

— Полагаю, это один из вариантов трактовки финала, — я снова опустила голову на ладони.

— Вы хорошо себя чувствуете?

Я кивнула.

Звук шагов становился громче по мере того, как приближался Аркадий.

Он обхватил мой подбородок и поднял лицо. При виде того, как он смотрел на меня сверху вниз, у меня округлились глаза. Выражение его лица было задумчивым, словно он что-то рассчитывал.

— Что? — мой голос надломился, потому что я не вполне очнулась от дремы.

Пальцами другой руки он оттянул мое нижнее веко вниз.

— Прекратите! — я ударила его по руке.

— У вас анемия, — он обхватил мое лицо, удерживая меня на месте.

— Да, — сжала челюсть я. — Нехватка железа. Я вам говорила.

Его взгляд казался острым, зрачки — суженными. Возможно, это был первый раз, когда я видела в нем что-то помимо безразличия, и это одновременно вызывало и облегчение, и ужас. Его пальцы крепко держали мою челюсть. У меня перехватило дыхание, а сердце стучало так сильно, что я испугалась, что оно выпрыгнет из горла.

Наконец, он меня отпустил, снова приняв обычный отстраненный вид, и так ничего и не сказал, прежде чем захлопнул дверь у себя за спиной.

Что это было?

Я сглотнула комок в горле, потирая то место, где он трогал меня. Мне казалось, я смогу найти подобие утешения в том, что была права… что-то с ним было не так. Чем дольше я за ним наблюдала, тем большей казалась угроза.

Время шло и что-то должно было случиться. Проблема для меня заключалась в том, что я чувствовала скорее любопытство, чем страх. Что он будет делать? В чем его тайна? Хотелось бы мне об этом узнать.

— Sœurette¹! — пискнула Козетта, неторопливо поднимаясь со своего места и устало прижимая руку к животу, огромному из-за ребенка в утробе.

Меня впустила домоправительница, и я заглянула в гостиную из-за угла.

— Козетта! — улыбнулась я. — Слышала, ты с ума сходишь по булочкам с черникой, — я подняла корзинку повыше.

— Да! Sois béni! — сердито фыркнула она, заключая меня в объятия.

Я часто задумывалась о том, была бы я похожа на сестер, не родись самой младшей. Они отличались классической красотой: насыщенным ореховым оттенком волос и оливковым, хотя и светлым, подтоном кожи, от чего их глубокие синие глаза казались еще ярче. Мы совсем не походили друг на друга, потому что я всегда выглядела болезненной, тщедушной, одноцветной, словно у матери не хватило для меня жизненных сил.

У меня было немного друзей кроме Фелиции и Козетты, разве что Лорелея, и я любила слушать о том, как проходят их жизни, косвенно проживая их.

Мы были подростками, когда наши родители переехали с юга Франции. Балетом мы начали заниматься в Париже. Там мы увидели свои первые перспективы, нашли связи, которые родители использовали для своих нужд. Мы поднимались вверх по уровню доходов, пока не скопили достаточно, чтобы переехать сюда и начать все заново, а наши запросы и средства молниеносно росли.

Еще тогда мне грустно было бросать балет, и сейчас я чувствовала грусть вновь.

У моих сестер не было проблем с тем, чтобы заводить друзей. Мне же всегда это давалось с трудом. У меня получалось подружиться разве что с гувернанткой, молочником или забавным голубем.

— Как ты поживаешь? — следом меня обняла Фелиция. — Надеюсь, у вас с мистером Каменевым все хорошо.

— Все в порядке, — пробормотала я, — но сегодня я не хочу говорить о себе.

Мы расселись вокруг чайного столика. К утреннему чаю подавали разные булочки, взбитые сливки и маргарин. Мои сестры предсказуемо выбрали импортный черный чай. Я же предпочитала «Русский Караван»² с тех пор, как один из покровителей подарил мне его несколько лет назад.

— Выглядишь бледной, — потянувшись, Фелиция положила руку мне на лоб.

— Я забываю есть фрукты, — я стряхнула ее руку. — На этой неделе мой привычный распорядок пострадал.

— Ясно, — она вновь откинулась в кресле, обхватив чашку ладонями.

— Спасибо тебе за сладости. Чарльз отказывается потакать моим прихотям, называет их нездоровыми, — пожаловалась Козетта, жуя очередную булочку. Она вынашивала первенца, так что Фелиция приходила каждый день, чтобы помочь ей и поддержать. Единственным преимуществом переезда в Нью-Йорк было то, что мы жили друг от друга в двух шагах.