— Я не понимаю.

— Конечно, не понимаешь, — рассмеялась она, неверяще глядя на меня. — Знаешь, я думала, что оказываю тебе услугу, когда тебя выделяю. Ты всегда жаждала внимания.

— Тебе не стоило публиковать это в газетах, — у меня задрожали губы. — Я даже не помню тех фотографий…

— Тебе нравилось им позировать, — перебила она. — Ты не заслуживаешь публичности. Жаль. Я говорила твоему отцу, что это пустая трата средств.

— О чем ты? — я сократила расстояние между нами.

Она вытащила другой снимок, скользнула по нему взглядом, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Она была миленькой, правда ведь?

Я взяла фотографию трясущимися руками.

На ней была светловолосая служанка с испачканным лицом и в грязном халате, но простыни, которые она развешивала, были чистыми.

— Она и впрямь была хорошенькой, — задумчиво проговорила мать, забирая снимок обратно и бросая его в огонь вместе с другими скомканными бумагами. — Она была хорошей служанкой, и почти также хорошо притворялась моей подругой. А ноги раздвигала и того лучше.

Я поморщилась от этих слов. Они казались слишком личными, будто я зашла в неудачный момент.

— Я пыталась воспитывать тебя, как родную, честное слово, но в тебе осталось слишком много ее огня.

— Так ты поэтому пренебрегала мной? — прошипела я, хватая ее за запястье до того, как она успела бросить в огонь следующую фотографию. — Ты надо мной издевалась. А теперь рассказываешь о матери, которую я даже не знала? Не знаю, как мне по-другому реагировать на то, что ты украла мое детство, мою настоящую семью, мои подростковые годы, а теперь планируешь, как извлечь пользу из оставшихся, так ведь?

— Я сделала для тебя все возможное и невозможное, больная ты шлюха! — закричала она, брызгая слюной и вырывая запястье из моей хватки.

— Ты обрекла меня на мой недуг, на чудовищный аппетит, который я не могу контролировать, — я сделала глубокий, успокаивающий вдох. — Ты заставляла меня спать на улице, с собаками!

— Ты постоянно болела. Я не могла позволить тебе спать с моими детьми, — фыркнула она. — Однажды ты поймешь. Нельзя позволить кукушке подкинуть птенца в чужое гнездо. Я бы вышвырнула тебя куда раньше, если бы она не протянула так долго.

Я покачала головой, слезы, катящиеся из глаз, смешивались со стекающими по лицу каплями дождя.

— Я и ела с собаками.

— Какая наглость. Тебе повезло, что я вообще тебя кормила. Причем хорошим мясом…

— Так ли? — прошептала я. — Потому что у меня появились смутные подозрения, что я не страдала бы от своей болезни, если бы вы просто помогли мне…

— Мы помогли. Мы действительно помогли тебе. И чем ты нам отплатила? Тебе следовало прислушаться и выйти за Винсента. Полагаю, будет иронично, если я скажу, что он забрал бы твой секрет с собой в могилу, — рассмеялась она.

— Как жестоко так поступать с ребенком, — усмехнулась я. — И все потому, что ты не смогла стерпеть того, что отец совал член в кого-то кроме тебя?

— Ты просто неблагодарный выродок.

— Я этим заслужила такое проклятие? Заплатила за отцовские грехи?

— Ты заслуживаешь худшего! — сказала она. — Проклятие плоти в том, что ее поглотят. Твоя мать была ее рабыней, так что абсолютно справедливо, что ты будешь страдать точно так же.

Какое-то время я смотрела на нее, пытаясь понять смысл ее слов.

— Что ты с ней сделала?

Она улыбнулась, сложив руки на груди. Ее лицо было полно сожалений.

— Дорогая, я знала, что Винсент был мертв, просто что не так долго. Ты уже забыла, почему он был в долгу перед нами?

— Из-за пожертвований на его предвыборную кампанию.

— Верно, кампанию, — многозначительно сказала она, будто проводила лекцию. — Ты помнишь, в чем заключалась его работа?

— Он был коронером. Не оформлял документы, — медленно проговорила я. — И передавал улики мне.

Мать кивнула, понимающе поднимая брови.

— Ты говорила, что ни один кусок мяса не должен пропасть, — прошептала я, слезы жгли глаза.

— Я не пытаюсь избегать твоих вопросов, дорогая, — вздохнула она, поднимаясь со стула и разглаживая юбки. Перед тем, как пойти прочь, она помедлила, положив руку мне на плечо. — Вот и плоть твоей матери тоже не пропала даром.

Художник

Если бы персонал уже не знал меня, то они точно бы приняли меня за сумасшедшего. Впрочем, я бежал слишком быстро, чтобы заметить, не подумали ли они что-то такое, даже несмотря на наше знакомство.

Мои шаги гремели на лестнице, ведущей в подвал, пока я не начал перепрыгивать через ступеньки.

— Костя! — мой голос отдавался от стен эхом так же громко, как и грохот шагов по бетону, и я разогнался еще сильнее, когда завернул за угол и рванул прямо в комнату для бальзамирования.

Костя стоял возле стола и опирался на него руками, вцепившись в край. Я едва узнал своего жизнерадостного друга, чье лицо теперь было похоже на камень, а тело напряжено. Из того, что на столе перед ним лежала рука мистера Карлайла, я сделал вывод, что новости дошли и до него.

— Костя, — умолял я, задыхаясь. — Мне нужна твоя помощь.

Он перевел взгляд с отрубленной конечности на меня, глаза его были темными и заспанными.

— Почему? — это все, что ему удалось сказать. И снова, громче: — Почему?

Я медленно подошел к столу, понимая, насколько напряженной была ситуация.

Он неверяще ухмыльнулся, качая головой.

— Хант сказал, что это твоих рук дело. Это правда?

— Это неважно, он все свалит на меня вне зависимости от того, есть ли у него доказательства, — осторожно объяснил я. — Мой тесть хочет, чтобы я исчез и собирается удостовериться, что я так и сделаю. Но, прежде чем я сбегу, я хочу попросить тебя об услуге.

— Сердцем я хочу верить, что ты хороший человек. Мой друг, мой брат. Мой брат бы так не поступил.

— У меня мало времени, — сглотнул я.

— Полагаю, это так, — он посмотрел на часы. — Администратор должен был позвонить в полицию, когда тебя увидел.

— Мне нужна твоя помощь.

— Не знаю, могу ли я сделать что-то кроме того, что уже совершил. Меня без того накажут за то, что я тебя сюда впускал. Я могу лишиться работы.

— Я не хотел, чтобы тебя на этом поймали.

— Ну, теперь так и вышло! Господи, Аркадий, ты убил моего начальника!

— Он заслужил, — я рылся у себя в сумке.

— Не тебе решать такое!

Я швырнул Косте доказательства, и он поймал их, тут же застыв.

Он держал в руках улику, плотно завернутую в упаковочную бумагу. Впрочем, теперь, когда я достал ее из сумки, запах стал куда более ощутимым. Обертка уже промокла от влаги и теперь с нее капало на стол. Костя держал ее в ладонях так, будто я дал ему птенца или что-то, с чем нужно обращаться очень аккуратно. Я был готов поспорить, что этого она и заслуживала — чтобы о ней позаботились, чтобы поведали правду о ней.

— Аркадий… — его голос был ровным. Так бывало всегда, когда Костя был напряжен.

— Открой, Константин, — я знал, что он по меньшей мере узнал запах. — Мне просто нужно подтверждение.

Он осторожно приподнял вымокшую бумагу, не желая повредить скрытое под ней. Освободив от последних кусков обертки, он положил содержимое на стол рядом с рукой Винсента.

Это была ладонь, отнятая на уровне запястья с помощью хирургической пилы. Было заметно, что это сделал опытный человек, пусть она и была наполовину обожжена, заморожена неправильным образом и пролежала так уже долгое время.

— Где ты ее взял?

— Нашел у жены в холодильнике, — я решил не упоминать о других найденных мною образцах. Тело было распилено на куски. Я бы принес их сюда, чтобы собрать конечности целиком, но некоторых частей не хватало.

Мое горло пересохло еще в тот момент, как я их нашел — так выражались мои внутренние попытки справиться с проблемой. Я не мог сглотнуть.