Думаю, что бы сказать — что угодно, лишь бы его взгляд не прожигал меня насквозь. — Вы говорили, что наблюдаете за людьми. За кем ещё вы подозреваете?

— Я и так уже сказал вам немало.

— Ладно.

— Город странный. — Он пьёт чай, улыбается мне. — Многое происходит без объяснений. У этого города есть история, и многие люди переплетены с ней. Они оставили наследство из смерти и ужаса. Я много знаю — слишком много об одержимости, о том, как извращают религию. — Он замолкает и вздыхает.

Он видел то, что вижу я? Знает ли, что видела Элли?

— Спасибо за чай. — Детектив Харрис смотрит на часы, потом встаёт. — Мы всё ещё наблюдаем за Рико, но если вспомните что-нибудь или кого-нибудь ещё — звоните мне.

— Позвоню. — Думаю о чернокожей женщине. Почему я вижу её во снах? Почему она заговорила со мной вчера? Детектив смотрит на меня — как будто знает, о чём я думаю.

— Не скрывайте от нас ничего — даже если это покажется вам… странным. Чёрт, даже сны могут хранить секреты. — Он на секунду замолкает. — Я многое видел, многое, что бросает вызов реальности. Вы не одна, Джина.

Я понимаю. Расскажу ему больше — когда-нибудь, но не сейчас. — До свидания, детектив.

— Даниэль. Называйте меня так, хорошо? — Он поворачивается, чтобы уйти.

Я не иду следом — слушаю его шаги, звук скрипящей и захлопывающейся двери. Думаю, что, чёрт возьми, затеяла моя сестра, и какое отношение та другая женщина имеет к этому. Мне страшно, и я хочу броситься вслед за детективом — вслед за Даниэлем, — уехать с ним через Манхэттен в это тихое воскресное утро.

Запираю дверь и готовлю себе ещё кофе. Останусь дома сегодня — спрячусь от опасности там, снаружи. Но я знаю, что всё равно не буду чувствовать себя в безопасности. Не сегодня. Никогда.

9

Кружка Даниэля стоит на столе. Рядом — салфетка, которую он использовал. Чай стёк по керамике, когда он пил, — на дне маленькая лужица чая и остатки пакетика. Я не хочу мыть, пока. Хочу, чтобы воспоминание о нём побыло немного. Было хорошо разговаривать с ним, и я вдруг ловлю себя на желании узнать о нём больше — о его жизни.

Папа всегда читал газету за утренним кофе. По воскресеньям он готовил нам с Элли яйца с беконом и свежевыжатый апельсиновый сок. Мама сидела с сигаретой, свисавшей с губ, пепел падал в тарелку, глаза пустые, лишённые эмоций. Однажды воскресным утром Элли, которой было тогда всего восемь лет, обернулась ко мне и прошептала: — Мамой овладели демоны. Они сказали мне об этом прошлой ночью.

— Никаких демонов нет, Элли, — сказала я с мудростью своих десяти лет. — Папа говорит, что мама просто перенервничала. С последней работы у неё были нервы. Вот и всё.

— Это демоны. Они повсюду вокруг неё. Ты разве их не видишь? — Она поджала губы. — Один из них ударил Мэттью Макдрейка, когда никто не смотрел.

Ранее на той неделе Мэттью Макдрейк, первоклассник, вышел с игровой площадки школы с разбитым носом и распухшим чёрным правым глазом. Когда учителя спрашивали, кто его обидел, он только повторял снова и снова: «Страшный дядя в старомодной одежде».

— Это какой-то пьяный, который забрёл с улицы. Полиция его ищет.

Элли аккуратно опустила вилку. — Это был демон. — Её детские глаза казались мудрее своих лет.

— Дети, завтракайте. Хватит шептаться. — У папы блестели глаза. Уверена, он думал, что мы делимся невинной детской болтовнёй. Может, так и было. Может, и нет.

Даже в детстве Элли казалась лишённой невинности. Странная и не по годам развитая — одиночка, предпочитавшая поглощать произведения Эмили Дикинсон, Сильвии Плат и других тёмных, новаторских поэтов вместо кукол и детских игр. Она рисовала жилистых существ в капюшонах, которых, по её словам, видела во снах. Вечерние новости и взрослые криминальные шоу захватывали её. Она узнала, что Санта-Клауса не существует, задолго до меня. Она выросла в симпатичную девушку-подростка, потом — в красивую и умную молодую женщину, вращавшуюся в нестандартных и тёмных субкультурах. Носила тёмную одежду, красила каштановые волосы в чёрный и писала готическую поэзию, которую нередко публиковали в журналах людей, утверждавших, что пьют кровь. Вместо самых модных клубов её чаще можно было найти на местных кладбищах. — Это суть нашего существа, — говорила она однажды, красная ногти в кроваво-красный. — Мы вышли из тьмы. Наши души больны, и мы рождаемся снова и снова, надеясь искупить себя. Большинство из нас не справляются — так почему бы не принять зло, демонов, которые нас окружают?

Какое-то время она рисовала с исступлением, которое обычно приберегала для страстных романов или диких кутежей. Это было лето, когда она влюбилась в профессора искусств из городского колледжа. Она создавала не меньше трёх холстов в неделю — блестящие абстракции в чёрном, тёмно-красном и яростных всполохах чистого белого. Одна из её картин до сих пор у меня. Висит над книжным шкафом в гостиной. Среди меньших работ Тони она кажется мне глубокой. На полотне — там-сям соборы и деревья-скелеты. Над безрадостным пейзажем летит крылатая фигура, кровь брызжет у неё из головы, пока палец касается креста на вершине высокого шпиля. Всякий раз, глядя на неё внимательно, я думаю о смерти, а иногда мне кажется, что слышу, как демоны Элли говорят со мной.

Ты ушла с ними, Элли? Вот почему они так и не нашли твоё тело? Они теперь идут за мной?

Время пролетело слишком быстро. Уже поздно, скоро стемнеет. Тень как будто молниеносно проходит надо мной. Раньше мне здесь было безопасно. Больше нет — как будто они прорываются сквозь.

Что-то глухо ударяется о дверь. Слышу в коридоре голос Фрэнки. С ним кто-то, но голоса не разобрать. Иду к двери, прижимаю к ней ухо и слушаю. Это не Дэйв Суза — мой коллега, живущий в том же доме, — и никто из мужчин, живущих на этом квартале. Они уходят — спускаются по лестнице. Слова смазанные, бессмысленные, залитые спиртным.

— Копы… неприятности… терпения никакого… — Фрэнки разово смеётся — будто делает ещё один глоток из пивной бутылки.

Второй голос — саркастичный, злобный. — Сука своё получит.

Я знаю этот голос. Закрываю глаза и вижу мужчину в одежде из другого времени. Раздаётся громкий хохот. Ещё один глухой удар. Он повторяется снова и снова. Что-то — кто-то — упал с лестницы. Фрэнки в пьяном ступоре? Смех раздаётся снова.

Входная дверь открывается и закрывается — потом всё стихает.

Я приоткрываю дверь квартиры на щёлку. Полоса крови тянется отсюда до верхней ступени лестницы. Я захлопываю дверь и запираю её.

Шаги на лестнице. Ключ поворачивается в замке, дверь медленно открывается.

Я кричу.

— Какого чёрта с тобой? — Тони стоит на пороге. Кажется, он насмехается надо мной.

— Я что-то услышала, подумала, кто-то…

Он машет рукой. — Тебе нужно выпить. Ты слишком долго сидишь взаперти в этой дыре. — Щёки у него красные от холода. — Я голоден. Пошли возьмём по кусочку пиццы и выпьем по бокалу вина. Одевайся, ну же.

— Ладно. — Говорю себе: всё будет хорошо. Я выхожу со своим парнем — никаких демонов, никакой опасности там, снаружи. Просто Тони и я, гуляющие в снегу, разговаривающие, как влюблённые, и живущие нормальной жизнью. Хорошая ночь выдастся.

10

Красиво гулять по Даунтауну, когда идёт снег. Владельцы магазинов расчистили тротуары, машины медленно ползут. Луна — серп среди зимних звёзд, волшебный тонкий свет над укрытым снегом городом. Вспоминаю старую книгу, купленную когда-то у торговца, — просто «Луна». На форзаце подписи предыдущих владельцев, всего шесть. В 1921 году была новой. Теперь корешок треснул, обложка испачкана. Я часто думаю о тех, кто держал её в руках. Были ли они увлечены магией, астрологией? Добрыми или злыми? Живут ли их духи в хрупких страницах?

Книжный торговец собирает товар, когда мы переходим Ист-Хьюстон. Интересно — есть ли у него сокровища, реликвии о луне, о магии. Хочется остановиться, но он выглядит замёрзшим и спешит в припаркованный рядом фургон.