Холод меня не беспокоит. Тони держит меня близко, напевает старую джазовую мелодию, которую я слышала в снах.
Его ботинки хрустят на обледенелом тротуаре, снег мерцает в тёмных волосах. Он — принц из детской сказки: тёмный и нежный. Ничто не может причинить мне вред. На крышах нет существ, из переулков не доносятся злобные звуки. — Сворачивай здесь, — говорит Тони, когда мы подходим к угловому ресторану, красно-бело-зелёный неон которого возвещает «Пиццерия Анджело». — Хорошая еда, только открылась. — Он проводит меня внутрь, к стойке бара. Там несколько человек. Мужчина средних лет пьёт пиво и изучает таблицу скачек. Он почёсывает подбородок и делает пометки в ней маркером-шарпи. Полная женщина с взлохмаченными блондинистыми волосами тянет сигарету, перед ней разложены долларовые купюры. Блузка с глубоким декольте, юбка слишком короткая. Она улыбается. Замечаю ярко-красную помаду, размазанную по передним зубам. Она флиртует с барменом — подмигивает, когда тот проходит мимо, тянется прикоснуться к его руке. Он молодой, ходит с видом высокомерного. Его отвращение к женщине заметно. Нью-Йорк полон печальных и одиноких людей — тех, кто молит о минуте внимания, кто готов платить за час любви. Они умирают в одиночестве — их участки заброшены, забыты и поглощены городом, который на них наживается. Он забирает их молодость, гасит некогда яркие надежды.
Обитают ли здесь падшие ангелы? Думаю. Бродят ли они среди нас, выискивая слабых, заманивая их в гибель, превращая в жертвоприношения этому городу света и тьмы?
Иногда думаю, что видела их. Иногда знаю, что да.
В тени на краю стойки сидит мужчина. Лица его не видно, но видно, что он в старом пиджаке и белой рубашке с винтажным видом. Он держит сигарету, вокруг него клубится густой дым. Я его знаю. Теперь мне спокойно. Пока я остаюсь в тени, он будет оставаться в ней. Дымовая завеса этой ночью удержит его от моего мира.
— Здесь отлично пахнет. Я так голодна. — Взбираюсь на барный табурет. — Здесь подают еду прямо за стойкой?
— Да, тут можно взять кусочек. — Тони смотрит на мужчину. Кажется, тот ушёл ещё глубже в темноту.
Бармен улыбается мне. — Пиво?
Тони поворачивается ко мне. — Вам стоит попробовать пиццу с сыром и овощами. Пальчики оближешь — но если хотите что-то другое…
— Ладно, тогда два пива и два кусочка пиццы с сыром и овощами. И два больших салата — по-итальянски, с острым перцем и всем таким. — Я вытаскиваю из сумки чёрный кошелёк с блёстками — замечаю удивлённый взгляд бармена.
— Хорошо. — Бармен делает знак официантке принять заказ. Та смотрит на меня, оценивает с ног до головы, качает головой и уходит в зал.
Тони целует меня в щёку. — Схожу в мальчишечью комнату, буду через секунду.
— Ладно. — Смотрю, как он пробирается к концу стойки. Исчезает в темноте и дыму, и я вижу — оранжевый кончик сигареты горит, из тени тянется костлявая рука. Тихий и зловещий смех, едва слышимый, сочится из тёмного конца стойки.
Я прислушиваюсь к болтовне из зала, наблюдаю, как люди приходят и уходят. Маленький ребёнок плачет, снаружи воет сирена. Смотрю на часы. Тони нет уже десять минут.
Порыв холодного воздуха — дверь щёлкает. Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь. Рико стоит рядом. Он испуган. На лбу бисеринки пота. — Джина, нам надо поговорить.
— Я с парнем. Это может подождать — я имею в виду…
— Ты его ждёшь? Когда ты вошла, я не видел, что с тобой кто-то был. — Рико смотрит в конец стойки. Мужчина наклоняется вперёд. Его глаза холодные, чёрные, нечеловеческие.
— Нет, Тони просто пошёл в туалет.
— Двадцать пять долларов и тридцать два цента. — Бармен шлёпает на стойку два пива, два куска пиццы и два огромных салата.
Я даю ему двадцатку и десятку. — Сдачи не надо.
Бармен замечает Рико и улыбается. — Приятного аппетита.
Что-то — некая фигура — скользит мимо нас. Движется, как дряхлый угрюмый дух. Я чувствую одеколон Тони. Слышу его смех. В баре становится холодно, и я невольно гляжу на дверь. Тони движется сквозь неё — плечи опущены, руки засунуты в карманы. Он ускользает. Перед ним женщина в блестящей шали. Кажется, её ботинки не касаются тротуара. Она плывёт перед ним — призрачная и немного зловещая. Они оба уплывают — воры, укравшие у меня счастье этой ночи.
Чёртов Тони. С кем он познакомился, пока шёл в туалет? Он попал в беду? Женщина, с которой он ушёл, была в шали, как у Элли. Это безумие. Может, они вообще не были вместе. Может, ему позвонили, пришлось уйти. Объяснит потом. Неважно. Это не впервые.
Замечаю — мужчина в конце стойки исчез. Вот блин.
Рико растерянно смотрит, пока у меня наворачиваются слёзы.
— Садись. Выпей пива, поешь. — Я жестом приглашаю Рико, и он быстро принимает предложение. Он похудел с тех пор, как я видела его в последний раз. Напускная крутость исчезла.
Он берёт кружку пива и делает долгий глоток. Тянется за пиццей, и за секунды половина куска исчезает. Он вытирает рот рукавом куртки, потом смотрит на меня — смущение на лице. — Слушай, я сплю на улице, несколько дней не ел. Менты конфисковали весь мой товар. Прикрыли мою лавочку. Я по-серьёзному в дерьме, понимаешь.
Есть не хочется. Я пододвигаю к Рико свой салат и пиццу, но оставляю пиво. — Ешь. Может, управдом в моём доме разрешит тебе переночевать в подвале, если поможешь ему разгребать снег, прибраться там. Он уже делал так с другими ребятами.
Рико кивает. — Спасибо. Мне нужно залечь на дно.
Наблюдаю и пью пиво, пока он уничтожает оба салата и пиццу. Заказываю ещё кусок и прошу бармена завернуть. Застёгиваю пальто, надеваю перчатки и легонько тяну Рико за локоть. — Пошли. Поговорим с Фрэнки.
— Мне сначала надо кое-что тебе сказать — не хочу, чтобы слышали.
— Ладно. Что случилось?
Он оглядывается, потом наклоняется ко мне. От него несёт старым потом. Дыхание отдаёт табаком и чем-то кислым. — Снаружи здания, где я вёл дела, нашли чёртово тело. У чёрной дырки перерезали горло. На ней было вырезано всякое, и уложили её, будто на похоронах. Вокруг — ракушки и бусины, сверху — цветы, засохшие, — и старые чётки с крестом, покрашенным в красный, у неё на руках.
— Копы говорили мне о теле, но не о подробностях.
— Нашли кости — старые, очень старые — под половицами в офисе, который я занимал. Они не могут повесить на меня ничего из этого, я тут ни при чём, клянусь, и они это знают, — но я знаю — они всё равно следят за мной. — У него трясутся руки и наполняются слезами глаза. — И я знаю, что следят не только копы.
— Что ты имеешь в виду?
Рико дрожит. — Слушай, Элли, твоя сестра, — она была по уши во всяком странном дерьме. Она приводила людей ко мне, делала с ними всякое. Сначала думал — это просто для секса, понимаешь, — что она не хотела, чтобы её съёмы знали, где она живёт. Я дал ей ключ. Мы были близко, понимаешь, — но потом стало страшно. Она оставляла всякое барахло — странные свечи, бусины, ракушки. Однажды в субботу днём она пришла в офис, сказала, что очень хочет в туалет. Бросила куртку на пол и побежала в ванную. Из кармана вывалились фотографии. Я поднял их одну за другой и чуть не заорал. Там были мертвецы — все изрезаны и изуродованы. Не знаю, где она их взяла. Большинство запихнул обратно ей в карман, но одну оставил — хотел показать копам, но потом подумал — решат, что это моё. — Он похлопывает по карману куртки. — Она вот тут. Надо бы закопать или выбросить в Гудзон. Я постоянно вижу тех людей — они идут по Canal. Иногда вижу их в чёртовых снах.
— Элли не могла никого убить, — бормочу я — сама не знаю, для него говорю или для себя.
— Фотография старая — так выглядит во всяком случае. — Он оглядывается. — Слушай, я тоже не хочу верить, что она как-то связана с гибелью людей, — но я испугался. Я ей сказал — хватит пользоваться моим местом. Говорю: собирай свои ракушки и бусины и всё остальное своё сумасшедшее дерьмо и не возвращайся. Я даже поменял замки. Сразу после этого она пропала, а потом нашли весь этот кошмар в гарлемской церкви.
