Страх поднимается и во мне — но я боюсь не только за себя, я боюсь за Тони, за Даниэля, за всех, кто важен мне в жизни. Что случилось с Элли? Пытали ли её перед смертью? Тело было слишком изуродовано, чтобы оставить его — и куски теперь разбросаны по всему городу?
Я снова беру Рико за локоть. — Пошли. Ты переночуешь у меня на диване. Мне плевать, что скажет Тони. Не будешь ночевать один в каком-то подвале.
— Спасибо, — быстро говорит он, — сп-спасибо, спасибо. Ты уверена, что с твоим парнем это будет нормально?
— Да пошёл он. Пошли.
Мы выходим на улицу. Снег усилился ещё больше, падает ровно — идти трудно, до костей пробирает холод. Мы обнимаем друг друга, крепко держимся и движемся сквозь ночь к безопасности моей квартиры. Рико вздыхает, смотрит на луну и шепчет старую молитву, которую я помню с уроков катехизиса.
Я присоединяюсь к нему, говорю тихо — только он может слышать: — …избави нас от лукавого…
Прохожие идут мимо, шевеля губами в унисон с нами. Все молятся. Это город испуганных людей. Это город ада.
Я крепче прижимаю к себе Рико, и он снова вздыхает. Нам нужно поговорить ещё. Нужно разобраться, что, чёрт возьми, творила Элли. Выпьем кофе — может, купим вина. Сядем у окна и утешим друг друга — сегодня ночью по-всякому.
11
Мы с Рико останавливаемся купить вина в магазине на Бродвее — две бутылки, одну белого и одну красного. Я знаю, что Тони ещё нет дома, что он явится поздно — а может, и вовсе не вернётся, — но прямо сейчас я хочу только сидеть и разговаривать с Рико, узнать больше о том, что произошло между ним и моей сестрой. У меня столько вопросов, но сначала мы говорим о пустяках.
Я чувствую — за нами наблюдают, мы в опасности. Улицы пустые и жутко тихие. Становится холоднее, холод проникает в кости. Снег густой и прилипает к волосам.
На углу Гранд и Бродвея мёрзнет мужчина, торгующий дешёвыми шапками и детскими заводными игрушками. — Рико, давай остановимся здесь, — говорю я. — Мне нужна шапка. — Я ненавижу шапки — в них выгляжу глупо, — но сегодня ночью без неё не обойтись.
Торговец выглядит усталым. Лицо гладкое, глаза хрустально-голубые. — Мне надо возвращаться в Бруклин. Ненавижу ехать туда в такое. Чёртов город. Ненавидят платить сверхурочные. Мост лучше бы засыпали песком.
Я киваю и быстро выбираю чёрную фетровую шапку, отделанную блёстками. — Сколько?
Его лицо смягчается, раздражение спадает — по Бродвею проезжает снегоочиститель. — Обычно десять, но вы тоже выглядите замёрзшей. Берите за шесть. — Я даю ему десятку. Он улыбается. — Спасибо, барышня. Храни вас Бог. — Позади него вскипает снежный вихрь, поглощая его. Слышу его слова, пока мы удаляемся. — Берегите себя этой лихой ночью.
По мне разливается тепло. Мимолётное — но приятно знать, что в мире есть добрые люди. Ангелы, стоящие на страже, пока мы ходим тёмными дорогами. Надеваю шапку. Поля широкие и частично закрывают обзор — не важно. Думаю о смерти, о сестре, лежащей в могиле — спрятанной — её призрак жаждет успокоения. Интересно — чувствует ли она холод этой вьюжной зимней ночи.
— В мире много печали, — говорит Рико, когда мы сворачиваем за угол и быстро идём, всё ещё держась друг за друга — бутылки вина и пицца завёрнуты в коричневую бумагу и лежат в его огромном кармане. — Много страшного дерьма тоже. В этом городе полно убийц — безумных людей, которых не смущает крошить людей на куски. — Рико прижимается ко мне. — Я никогда не боялся ходить по этим улицам. — Он смотрит вверх. — Там что-то есть. Они следят за нами. — Мы проходим мимо пустого офисного здания. За задёрнутыми шторами пляшут тени. Рико качает головой. — В последнее время всё становится каким-то жутким. Я вижу то, чего не должен видеть…
— Со мной это случается уже давно — может, всю жизнь, — говорю я ему. — Я мало в чём уверена в наши дни. — Натягиваю шапку на уши — холодный ветер гонит снежные вихри по тротуару. Мы сворачиваем на Ист-Хьюстон, идём быстро. Люди стоят на переходах, ждут зелёного сигнала. Городские кварталы, кажется, тянутся бесконечно. Смотрю вниз по Второй авеню. Машины едут — кто-то сворачивает на Ист-Хьюстон, кто-то на Криспи-стрит. Мы проходим мимо парка Сары Д. Рузвельт. Фонари стоят на каждом углу — но глубоко внутри странные существа, кажется, прячутся за деревьями, сидят на скамейках, и их шепотки плывут сквозь снег. Кончики сигарет светятся, ботинки бьют по земле. Из тени выступает группа людей в коже — выходят из парка гуськом. Встают перед нами — похоже, только что из какого-то готического бара на Бауэри, все татуированные, в пирсинге, в чёрном с головы до ног.
— Добрый вечер. Лишней деньжонки не найдётся? — Мужчина с бритой головой, шрамом на щеке, татуировкой ястреба над левым глазом скалится на нас. Пальцы у него деформированы — как будто кости ломали много раз и они срослись без врача. Ладони у обеих рук в порезах от ножа и капают кровью. Должно быть, режет себя, чтобы чувствовать себя живым. — Пару деньжат только. — Алые капли падают на белый снег.
Женщина мотает головой из стороны в сторону. Её прямые чёрные волосы сухие — как смерть. Глаза пустые. Она подходит ко мне сбоку, проводит рукой по моей шубе. — Красиво. Можно мне?
— Она искусственная. — Мне страшно, больше нечего сказать. Она смеётся надо мной.
Третий в капюшоне, он закрывает лицо. — А лучше — есть чем поделиться кровью? — Капюшон чуть сдвигается назад. Видны белая кость и угольно-чёрные глаза. Он вытаскивает нож из кармана. — Зайдите в парк, оба.
— Слушай, приятель. — Рико делает шаг вперёд. Рука капюшонника вытягивается вперёд почти со сверхъестественной скоростью. Серебро блестит. Нож у горла Рико.
— Двигайся, ублюдок. — Капюшонник наклоняется вперёд. — Я не видел тебя как-то в автобусе на юг? — Капюшон сдвигается ещё дальше, и я понимаю — эти существа не люди. Под светом фонарей блестит череп и кость. Пальцы мертвеца сжимают рукоять ножа.
Завыла сирена. Замигали огни.
Рядом на улице останавливается машина без опознавательных знаков.
Дверца распахивается. — Убирайтесь, или отвезу вас в кутузку. — Голос Даниэля. Он уже рядом со мной. — Я серьёзно. Проваливайте.
Смотрю на несостоявшихся нападавших снова. Это дети — внешне живые, обдолбанные и опасные. Уличная шпана, не более.
— Пошли отсюда. — В глазах у Даниэля ненависть. Он смотрит на кровавые пятна на снегу. Хватает нож и прячет в карман пальто.
Капюшонник пожимает плечами. — Просто развлекались.
— Слышишь меня, мразь? Убирайся.
Трое отступают и растворяются в тени, в завесе густого снега — обратно в глубины парка Сары Д. Рузвельт.
Даниэль провожает их взглядом, тяжело вздыхает. — Вы в порядке?
Рико пинает снег, кружится. — Мать честная. Благодарю Господа и всех святых. Не думал, что так обрадуюсь вас видеть, детектив.
Я всё ещё трясусь — не могу поверить, что всё это произошло сегодня ночью. — Да, спасибо, что появились вовремя. — Интересно, почему он здесь, почему оказался именно в нужный момент.
Даниэль берёт меня за руку и отводит в сторону от Рико, который машет руками и взывает к Богу, к каменным ангелам святого Патрика и к горгульям у «Дакоты».
Голос Даниэля строгий, почти отеческий. — Я слежу за твоим приятелем вон там — весь день следил. Могу я спросить, какого чёрта ты с ним? Он, между прочим, подозреваемый в очень…
— Слушай, — говорю я, — я давно знаю Рико. Он нормальный. Ему просто нужно место переночевать. Ему нужен друг.
— Будь осторожна. — Даниэль улыбается, но глаза грустные. — Звони на мобильный, если понадоблюсь.
— Позвоню.
— Спокойной ночи. — Даниэль идёт к машине, уезжает в облако белого снега и дымных выхлопов.
Рико наконец успокоился. — Он меня ненавидит.
— Он просто ведёт себя как коп.
Рико смотрит в сторону парка. — Эти твари явились прямо из Ада.
— Это были шпанята. Мы видели только шпанят, Рико.
— Я видел мёртвых, — настаивает он, подталкивая меня вперёд. — Не оглядывайся. Просто иди.
