Ноги ноют, голова раскалывается. — Уже недолго.
Мы подходим к моему дому. Фрэнки стоит на ступенях. Руки в карманах, качает головой. — Миссис Трэмейн, дама со второго этажа, умерла сегодня днём. Чёртов рак её убил.
Появляется Лилли — только в лёгком домашнем платье. Тушь размазана под глазами. На одной ноге кроссовка, на другой — тапочек. — Поганая болезнь. Она четвёртая на этом квартале, кто умер от рака желудка за последний год. Что-то в земле. Под нами какая-то злая дрянь, и она нас всех убьёт. — Она крутится на каблуках. — Сделаю оберег. Я уже рассыпала соль вокруг всего здания. Идёшь, Фрэнки?
Он поворачивается и молча следует за ней.
Мы с Рико смотрим, как в коридоре загорается свет, слушаем, как сквозь дверь просачивается странная музыка. — Иногда здесь бывают странные дела, но Фрэнки — хороший управдом. Лифт сломан. Нам подниматься три пролёта. — Хочется броситься по ступеням, закрыть за собой дверь и оказаться в безопасности. Я не боюсь рака и токсинов, просачивающихся из-под земли. У меня есть вещи пострашнее. — Быстрее, здесь нехорошо.
Мы буквально бежим к двери и захлопываем её. Нервно смеёмся, карабкаясь по лестнице, — держимся друг за друга, пока не оказываемся надёжно заперты в моей квартире.
Мольберта Тони в коридоре нет, пальто на двери не висит. Я оглядываюсь. Что-то не так. — Снимай пальто, — говорю Рико, а сама хожу из комнаты в комнату. Одежды Тони нет ни в шкафу в спальне, ни в ящиках комода. Его холсты исчезли из студии, бутылка виски — из плетёной корзины у раковины. Достаю из шкафа стаканы и замечаю — его огромной кофейной кружки нет. Как будто он здесь никогда не жил, как будто был желанием, которое унесло снегом этой ночью.
Боль невыносимая. Мог бы сказать, что хочет уйти. Незачем было вот так срываться, незачем было так себя вести.
Слышу, как Рико разговаривает с Богом, читает «Аве Мария», поёт что-то из воскресной школы.
Я медленно иду по коридору. Картины Тони когда-то висели там и над книжным шкафом. Теперь только картина сестры висит над томами эзотерических книг — над тайнами, записанными мечтателями, видевшими по ту сторону покрова жизни. Тони всё это планировал заранее. Должно быть, нашёл другую девчонку — жить за её счёт, выклянчивать еду и деньги. Говорю себе — наверное, мне так лучше. Поболит какое-то время, но справлюсь. Всегда справлялась.
Возвращаюсь к Рико. Он больше не молится. На подбородке томатный соус от пиццы. Держит бутылку вина, старое пальто на полу, туфли под кофейным столиком. — Начнём с красного? — Улыбается, но видно — ещё дёргается.
Я сажусь напротив. — Тони ушёл — просто исчез. — Мой голос как будто издалека, как будто говорю не я. — Налей красного.
— Хочешь, уйду? Хочешь побыть одна?
— Нет, не уходи.
Рико смотрит на руки. Они чуть дрожат. Голос хриплый. — Мой парень тоже ушёл. Проснулся однажды утром и решил переехать в Калифорнию без меня. — Рико качает головой. — Трудно найти человека, которому можно доверять. Теперь ничего не поделаешь.
— Мы пара брошенных, да? По крайней мере, мы не одни сегодня ночью. По крайней мере, ты не замерзаешь на улице. Давай за вино.
— Ладно. — Он открывает бутылку. Я подаю ему бокалы, он откупоривает. Смотрю, как в бокалы льётся красная жидкость. Он тянется ко мне и вставляет в мою руку бокал на длинной ножке.
— За здоровье, — шепчет он ночи, вихрям белого — и нашим разбитым сердцам.
Мы пьём молча. Один бокал, потом ещё. Тепло касается дна желудка и растекается по телу. Кто мы? Люди, потерявшиеся и одинокие снежной ночью? Взрослые, которые всё ещё боятся темноты — чудовищ, прячущихся в тени? Выживем ли? И если нет — будет ли это кому-то важно? Окажемся ли мы сноской, новостной заметкой или мёртвыми на жертвенном алтаре — сердца принесены в жертву тьме?
Решаю позвонить завтра на работу и сказаться больной. Не делала этого месяцами. Мне нужен сегодня ночью друг — кто-то, кто поможет распутать тайну исчезновения Элли. Знаю — вряд ли мы много поспим. Скорее всего, проговорим до рассвета. Хочу узнать больше о Рико, о его прошлом, — почему умный и чуткий человек оказался в торговле поддельными сумками на Canal-стрит. Вино придаёт смелости, заставляет задавать вопросы, которые обычно не задаю. — Твои родители в Нью-Йорке? Они живы?
— Мои родители были цыганами — переезжали с места на место, воровали и убегали. Думаю, отец обирал людей ради денег, обманывал стариков и всякое такое. Думаю, он мог кого-то убить. Его забрали, когда мы жили в Мемфисе. Мы с матерью перебрались на север. Когда мне было десять — она бросила меня. Потом я переходил из приёмной семьи в приёмную. Иногда чувствую — я рождён из гнили. Понимаешь, иногда надо мухлевать, надо крутиться, надо воровать, чтобы выжить, — но когда ты не уважаешь жизнь, не щадишь слабых и беззащитных — даже собственного ребёнка, — это, блядь, зло. — Рико вытирает рот рукавом, смотрит в окно. — Я не тупой. Мог бы чего-то достичь — если бы не это, понимаешь? — Он опускает голову. — Я рождён из гнили. Может, поэтому эти твари идут за мной.
Думаю о матери, о её криках. Может, мы с Рико — жертвы неизлечимого безумия. Может, всё так просто — мы просто, блядь, сумасшедшие. — Ты не плохой человек, — говорю ему. — Ты можешь повернуть свою жизнь.
— Слишком поздно для меня. — Смеётся, но этот смех натужный.
— Никогда не поздно. — Хочу верить, что люди могут справиться, что бы ни стояло у них на пути.
— Уже давно слишком поздно. Я умею только мухлевать и торговать. Наверное, рано или поздно окажусь в плохом месте. У меня нет больших ожиданий. — Он кладёт ноги на стол. Мне всё равно. Рада хотя бы компании.
— Ты сказал что-то о вещах, которые мы не должны видеть. Что ты имел в виду?
— Я был в автобусе — ехал откуда-то, может, куда-то — мы, кажется, ехали на юг. Я был ребёнком, свернулся в объятиях матери. Отец дремал на сиденье позади нас. Мы всё время куда-то переезжали, как я говорил. — Он делает глоток вина, глаза увлажняются. — Я тоже был полусонный. Напротив нас через проход сидела старуха — хрупкая, ветхая. Она рассказывала соседу о Боге — о том, что высоко над нами существует великий белый свет, о том, что его можно притянуть вниз, использовать во благо.
— Звучит хорошо.
— Да, она говорила, что только что вернулась с собрания, куда несколько раз в год съезжаются добрые люди со всей страны, чтобы притягивать этот свет на землю. Она говорила — рядом с нами здесь есть другие существа. Добрые и злые, тёмные и светлые, — но мы их не видим: что-то связано с частотой их вибрации. Иногда вибрация замедляется — тогда мы их и видим.
Я наливаю себе ещё вина и даю Рико говорить без перерыва.
Он потягивается, потом смотрит в окно. — Водитель где-то остановился — по нужде. Женщина вышла из автобуса с дюжиной других пассажиров. Остановилась у автомата с газировкой и полезла в сумку за мелочью. До сих пор помню этот звон, когда она бросала монеты в щель. Она замерла. Лампочка на автомате мигала. Бедняжка так и не нажала кнопку — ни Coke, ни Orange Crush не выбрала. Остановилась, оглянулась через плечо, как будто что-то услышала, и потом очень медленно повернулась. Лицо белое, руки задрожали. Она на что-то смотрела, шевелила губами, — но я ничего и никого не видел. Только что была — и исчезла, будто её никогда не существовало. Остальные пассажиры вернулись и сели на свои места как ни в чём не бывало. Водитель просто поехал, и никто, блядь, не сказал ни слова, никто её не заметил.
— Может, это был просто сон. — Хочу верить, что воображение Рико унесло его куда-то между сном и явью.
— Никакого сна, блядь. Тот парень в капюшоне — клянусь, — я знаю — это он сидел рядом с ней в том автобусе. — Голос у Рико мрачный, и он меня пугает.
— Я не видел тебя как-то в автобусе на юг? — Вижу, как капюшонник наклоняется к Рико и произносит эти слова. Зачем бы ему говорить это, если это неправда, — если он не был там, в том автобусе, в ту ночь, когда исчезла старуха?
