— Это кошмар. Скажи мне, что это кошмар. — Я роняю бокал, и он разлетается вдребезги — красная лужица у ног.

— Почему они так и не нашли тело Элли? — спрашивает Рико, страх написан на лице. — Ты думала об этом?

— Думаю постоянно — но она мёртвая. Ты же не считаешь…

— Я теперь во что угодно поверю — после всего того дерьма, которое я вижу. — Он запускает руку в карман и вытаскивает старую помятую фотографию. — Вот она — та, о которой я говорил, — что была в кармане Элли. — Кладёт на стол. Красивая чернокожая женщина лежит на алтаре, устланном розами. Её платье — конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Руки сложены на груди. Горло перерезано, и, похоже, вырезано сердце. Я видела её во снах сотни раз, разговаривала с ней на улице. Рико начинает плакать. — Я всё время вижу её — она идёт по Canal, призрак, жертва. Ну вот, скажи мне — что твоя сестра делала с этой фотографией?

— Не знаю, Рико, — но я тоже видела эту женщину. Мне снится она.

Он скрещивает руки. — Возьми ещё бокал. Немного расслабься, подруга.

Иду на кухню, достаю из шкафа чистый бокал. Думаю — где тело Элли, сделали ли с ней то же, что с той женщиной, или хуже. Снаружи мигают огни. Знаю — это просто Даниэль наблюдает. Надеюсь, что он в безопасности ночью, в метели. Интересно — Тони где-то снаружи, занимается любовью с кем-то новым. Не важно. Я не одна. Это всё, что важно здесь и сейчас.

12

Четыре утра. Рико спит на диване, а я сижу и думаю об ангелах в городе — добрых людях, торговцах, мастерах и художниках, которые продают свои вещи на улице. Они — меньшинство, субкультура, невидимая для тех, кто правит этим городом. И всё же они — светящиеся нити в его ткани. Бедные души — но великие ангелы среди рабочего класса, что едет вверх, вниз и повсюду, чтобы покупать их товары и обмениваться ранними приветствиями. Приветствия — как молитвы трансцендентным существам, наблюдающим и не дающим городу упасть с края земли. И тем не менее их презирают те, кто одержим деньгами. Богатые — вот кто взял этот город в заложники. Неважно, сидят ли они в роскошных офисах на Уолл-стрит или толкают наркоту детям у школ. Жадность и самоудовлетворение — вот их мотив. Им плевать на ангелов, которые приветствуют тебя на углах с приглашениями на складские распродажи, с пробниками мыла и яркими открытками, анонсирующими выставки в DUMBO (Down Under the Manhattan Bridge Overpass — под Манхэттенским мостом), где живёт новое поколение художников. Другие вешают картины на проволоку на улицах Сохо или торгуют с небольших прилавков, полных бижутерии или кожаных изделий ручной работы на Canal. Они улыбаются, говорят, что ты красивая, что нужно одеваться теплее, касаются твоей руки — как будто рассыпают магию на коже. Это часто похоже на сон — гулять по Бродвею в Сохо, по Даунтауну, в субботу или воскресенье, или через Таймс-сквер в час пик. Люди вплываются в пейзаж и уплывают из него. Я их фотографировала, и иногда над их головами — нимбы. Знаю, что это солнце или неоновый огонь в сумерках, — но мне нравится думать, что часть Нью-Йорка — это кусочек Рая и там есть ангелы.

* * *

Элли любила ходить по магазинам ещё больше, чем я. В её шкафах, в ящиках комода было полно одежды — с не срезанными ценниками. Она укладывала свитера и джинсы в кучи на полу, хранила туфли в корзинах под кроватью. Ювелирные шкатулки были набиты серебряными кольцами и широкими браслетами. Это была одержимость — раз в неделю ехать в Даунтаун и нырять в магазины на Бродвее. Не знаю, откуда у неё были деньги. Никто не давал ей кредитную карту после того, как Chase аннулировал её Visa, — после того, как в Бостоне забрали машину за долги. Работала она нерегулярно. Пару раз в неделю разносила напитки в стриптиз-клубе на Принс-стрит. Может, занималась проституцией. Я бы не удивилась. Как бы то ни было — она могла позволить себе вещи, которые захламляли её квартиру.

Когда она пропала, я убралась в её квартире и сдала вещи на хранение. Хотя я понимаю, что это, скорее всего, только иллюзия, я всё равно говорю себе — она могла бы когда-нибудь вернуться, чтобы забрать их. У меня не хватает духа взять что-то себе или отдать. Несколько месяцев назад Элли решила избавиться от части хлама в квартире. Позвонила — спросила, не хочу ли я красное кожаное пальто и пару мохеровых свитеров, от которых, по её словам, у неё чесалось. Я с радостью согласилась и сказала, что зайду после работы. Это был вечер понедельника.

Я пришла к сестре почти одновременно с её подругой Лизой. Элли всегда подозревала, что Лиза — скрытая лесбиянка: хотя та постоянно говорила о мужчинах, она почти не встречалась ни с кем. Много флиртовала, но всегда находила предлог, почему не может зайти дальше. Какой бы ни была правда — она казалась мне печальной и неуверенной в себе душой, у которой практически нет жизни, — прячущейся от секретов, которые боялась признать даже себе.

В тот вечер Лиза вошла в маленькую студию Элли, сняла пальто и сразу начала рассказывать сестре о только что познакомившемся парне. — Его зовут Рич. Он только что устроился в мой офис. Мы разговаривали вчера вечером. Я почувствовала что-то особенное. Спросила о нём вокруг. Говорят, он свободен. — Она провела рукой по густым тёмным волосам, которые всегда выглядели немного жирными и растрёпанными.

Элли хитро улыбнулась ей. — Лиза, пройдись по одежде, которую я разложила на кровати. Бери что хочешь.

— Спасибо! — Лицо Лизы засветилось. — Не знаю, подойдёт ли мне твои размеры, но примерю.

Лиза выбрала несколько пар брюк и пару свитеров, перебросила через руку и пошла в ванную Элли. Время от времени нерешительно выходила и спрашивала: — Ну как? — Конечно, она никогда бы не выглядела в этой одежде как моя сестра. Лиза была миниатюрной, но с широкой талией, широкими бёдрами и почти без груди.

Тем не менее Элли каждый раз кивала и говорила: — Мило смотрится.

Лиза краснела.

Когда Лиза снова нырнула в ванную, сестра повернулась ко мне. — Эта одежда пахнет моими духами — пахнет мной. Я представляю, как она придёт домой, разложит всё на кровати и будет мастурбировать, упиваясь запахами и тканью.

— Ты жестокая. — Я улыбнулась, когда произнесла это, — но комментарий Элли задел меня.

Ещё больше меня задело, когда Элли схватила с полки фотоаппарат и начала снимать Лизу каждый раз, когда та надевала новый наряд. Лиза расслабилась, начала примерять одежду прямо при нас. Она смотрела на сестру — как влюблённая.

— Я сделаю из тебя фотоальбом, милая, — сказала сестра. Голос хриплый, чувственный.

Лицо Лизы залилось ярко-розовым. — Спасибо большое за одежду.

Совершенно не понимая, что Элли над ней смеётся, Лиза стояла в нижнем белье и с энтузиазмом запихивала в пакет, который дала ей сестра, пары брюк и свитера.

Мне было её жаль, но я ничего не сказала, ничего не сделала, чтобы остановить Элли или защитить Лизу.

Жаль, что не сделала этого тогда.

Элли продолжала её фотографировать. Лиза пыталась выглядеть соблазнительно, но получалось комично.

Сестра была жестокой, играла роль дразнящей, — и мне не хотелось иметь к этому отношения. Я придумала какой-то предлог и ушла.

На той же неделе я спросила Элли, что произошло между ними после моего ухода.

— Ничего, — ответила она. — Она оделась и ушла домой. Слишком стеснительная, чтобы сказать, чего на самом деле хочет. Готова поспорить — не терпелось заняться собой.

Теперь интересно — что сестра сделала с теми фотографиями. Были ли они перемешаны с теми, что нашёл Рико, — со снимками мёртвых людей? Если пытаешься убить чью-то душу — не то же ли это самое, если не хуже, чем убивать плоть?

Я вдруг вспоминаю о снимке, который сделала тогда с чернокожей женщиной на Canal и Бродвее, — и это возвращает меня в настоящее. — Блин, мой фотоаппарат. — Пальто лежит у меня на коленях. Лезу в карман, достаю цифровой аппарат, потом откидываю пальто в сторону. Бросаюсь к столу у книжного шкафа, включаю компьютер и вставляю карту памяти в гнездо. Это был последний снимок. Открываю файл. На фотографии нет красивой чернокожей женщины — только маленький азиат с ожерельем в руке, за ним — ряды украшений на крючках.